С наступлением холодов Марада стал ночевать в фургоне. Впрочем, как всегда, он подолгу засиживался у костра и возвращался, когда остальные уже спали. В тусклом свете лампы Вела расчёсывала непослушные волосы Миры и рассказывала айларские сказки. Тахир улёгся на свой тюфяк, сонно поглядывая на этот вечерний ритуал. Девочка изо всех сил пыталась усидеть на месте. Она хваталась за вязаный плед, каждый раз то выпучивая глаза, то морщась, когда женщина распутывала очередной колтун.
— Про что ты хочешь ещё послушать? — спросила Вела своим низким певучим голосом. — Про Золотое Копыто или про Великого Червя? А может, про Дом без памяти?
— Про Великого червяка, — ответила Мира. — Люблю червяков.
— Тогда слушай. Это случилось в те далёкие времена, когда камни умели слышать мысли людей. На вершине крутой горы сидел человек по имени Катабар, и сердце его источало горькую печаль от несовершенства этого мира. Серой пеленой казались ему облака, горы — низкими, реки — мутными, а люди — ничтожными. Когда Катабар погрузился в столь беспросветную тоску, что помыслил о смерти, камни услышали его и поведали о печали человека своему хозяину — Великому Червю. И тогда Великий Червь явился перед Катабаром. Ты думаешь, он был маленький, как те червяки, которых ты находишь, когда копаешь дикую свёклу?
— Нет, — замотала головой Мира.
— А может, ты думаешь, он был как змея, проглотившая выводок жирных крысят? — наклонившись к уху девочки, спросила Вела, начиная заплетать ей косы.
— Нет, — улыбнулась Мира, ей нравилась эта игра. — Он был даже больше Тахира!
Тахир шире открыл глаза: девочка первый раз назвала его по имени.
— Правильно. Великий Червь был огромный, как вереница наших фургонов. Чудовище мигом поглотило Катабара целиком и нырнуло под землю, унося его прочь от постылого мира. Никому не ведомо, сколько лет скитался Катабар в бесплотной тьме подземных пустынь, сидя в брюхе Великого Червя. Но однажды в те дикие края пришли другие люди. Лишённые крова и сил, они легли умирать, как вдруг земля яростно содрогнулась, и из тёмных глубин появился Великий Червь. Как и Катабара, он пожрал их одного за другим. С тех пор чудовище стало скитаться по свету, поглощая каждого, кто пал духом и поддался унынию. Чем больше несчастных он пожирал, тем толще и длиннее становилось его тело, пока он не стал высоким, как горы, и длинным, как берег моря. Когда он полз под пустыней — земля содрогалась от землетрясений, а когда скользил по морскому дну — над водой бушевали штормы. Но время шло. Устав от бесконечных странствий, великан замер в глубоком покое.
Вела доплела косы девочке, положила руки на колени и, прищурившись в темноту, поцокала языком.
— Много лет спустя, когда племя айларов пересекало пустыню, один мальчишка охотился на скорпионов и отстал от каравана. Оглянувшись, он замер от ужаса: из глубины, разбрасывая камни и поднимая клубы жёлтой пыли, поднялась голова Великого Червя. Его глаза светились в темноте, и в глубине этих глаз стояли люди, которых когда-то сожрало чудовище.
На этом моменте девочка, как обычно, затаила дыхание и вжала голову в плечи.
— Испугавшись, что Червь явился за ним, мальчишка со всех ног бросился догонять свой караван, — продолжала рассказывать Вела, понизив голос почти до шёпота. — С той самой ночи Великого Червя больше никто не встречал. Но айлары навсегда запомнили этот урок. И отныне наш народ никогда не поддаётся тоске, не ведает уныния и не ропщет на несовершенство этого мира. Ведь каждый знает, кто именно приходит за теми, чьё сердце выбрало печаль...
Мира сидела тихо. С улицы доносились отдалённые разговоры у костра.
— Как мальчишка мог ночью отстать от каравана? Разве айлары ездят по ночам? — нарушил тишину Тахир.
— Ай тебя, старый дед! Не порти сказку! — крикнула Вела и, схватив первое, что пришлось под руку, запустила в него — это оказалось полотенце.
— Мрачные у вас сказки, — добавил Тахир, убирая тряпку. — От таких точно печаль в могилу сведёт, и черви сожрут. Радостное сочинять не пробовали?
Вела лишь недовольно цыкнула, а Мира направилась к своему гамаку. Остановившись возле Тахира, она вопросительно посмотрела на него, и он кивнул. Это был их тайный безмолвный диалог — ещё один ритуал перед сном. Зимой на ночь дверь закрывали, но девочку успокаивало то, что кто-то останется настороже. Мира залезла в гамак и, отвернувшись к стенке, через несколько минут засопела. Вскоре уснул и Тахир.
— Положи этого жука в любой коробок, — сказал Тахир, протягивая Мире дохлую бронзовку.
Он отвернулся. Девочка запыхтела, шурша спичечными коробками.
— Спрятала?
— Нет ещё. Крышка не задвигается, жук застрял.
— Как задвинешь, перемешай получше... Готово?
— Угу.
Тахир повернулся. Глянул на девочку, медленно провёл ладонью над коробками, словно выбирая нужный.
— В этом, — он выдвинул одну из крышек и вытряхнул на утоптанную землю зелёного жука.
— Как ты это делаешь?! — нахмурившись, воскликнула Мира.
Он уже полчаса показывал ей фокусы: то с монеткой, которую девочка прятала под стаканами, то с зажатым в кулаке камешком, теперь вот — с дохлым жуком в коробке. Трюк по своей сути был один и тот же. Тахир угадывал тайник, включив на сетчатке витальные показатели. Проводя ладонью над вещами, он следил за сонной артерией на шее Миры: стоило руке приблизиться к правильному месту, как её дыхание задерживалось, а пульс на долю секунды учащался. Правда, в этот раз всё оказалось ещё проще — из коробка торчала лапка бронзовки.
— Просто я волшебник, — машинально ответил Тахир и сглотнул подступивший к горлу ком.
Он всегда так отвечал Лиле, когда развлекал её фокусами. Тахир поспешно отогнал воспоминания о внучке, переведя взгляд на пустельгу, зависшую над зелёным полем. Птица часто-часто затрепетала крыльями, на мгновение замерев в воздухе, а затем резко кинулась вниз и, схватив добычу, тут же взмыла в небо. Тахир видел, что в острых когтях пустельги бьётся мышь-полёвка.
— Волшебник — это как колдун? — немного помолчав, вывела его из забытья девочка.
— Почти. Колдуны — злые. Волшебники — добрые.
— А почему тебя колдуном называют?
— Они просто не знают, кто я на самом деле, — ответил Тахир.
— Вот как... Это хорошо, что ты добрый, — кивнула Мира своим словам. — Не люблю злых.
Тахир почувствовал себя лжецом. Не такой уж он и добрый.
Наступила вторая весна жизни с фургонщиками. Разомлев от тёплого солнца, он прикрыл глаза и, оперевшись на дощатую стенку фургона, медленно погрузился в полудрёму.
— Спи. Я буду охранять, — донёсся сквозь сон шёпот девочки.
Вдоль горизонта тянулась тёмная линия крыш: то повыше, то пониже, то выстреливая ввысь длинными дымящими трубами заводов и фабрик. Тахир с нетерпением и страхом ждал минуты, когда покажется Варийск. Он уже предупредил Мараду, что уйдёт в столицу, на что тот умиротворённо кивнул и сказал, что знал это с самого начала: республиканцы — люди городской суеты и не могут надолго оставаться в покое.
Изготовление украшений приносило хороший доход. Накопив достаточно средств, Тахир попросил айлара продать пустой бланк для поддельного паспорта. Он давно приметил, где Вела хранит своё удостоверение, и, когда в фургоне никого не было, вытащил его. Просканировав образец, недрогнувшей рукой нарисовал и вырезал точное клише государственной печати, а затем идеально подделал почерк и подпись. Стоило ли менять имя? Так не хотелось снова привыкать к новому, но здравый смысл требовал не глупить и не упускать возможность запутать след. Тогда он решил сменить только фамилию. И теперь в новом паспорте красовалась надпись: Тахир Ракеш, уроженец Тагарии, города Шаистин.
Тахир посмотрел на получившийся документ. Смешно. Таких примитивных удостоверений личности в Республике Трёх и быть не могло: для идентификации человека давно использовали вшитые в пластиковые карты чипы. Подпольные умельцы, конечно, подделывали и микросхемы, но обходить цифровую защиту было в разы сложнее, и старый хирург даже отдалённо не понимал, как именно это делается.