— Крылова, — Марк ловит меня за край полотенца. Не за руку — за полотенце, что почему-то еще хуже. — Посиди пять минут. Просто посиди. Ты десять дней бегаешь от нас обоих, словно уже что-то случилось… Хотя… Еще ничего не случилось…

Я стою.

Вода плещется о сваи. Где-то на берегу ржет Дэн. Небо над озером совсем малиновое, а от воды тянет холодом.

И у меня в груди происходит что-то очень нехорошее.

Потому что я двадцать лет живу с ощущением, что если я хоть на пять минут остановлюсь, все рухнет. Что я — единственная опора конструкции, и вынимать себя из нее нельзя ни при каких обстоятельствах.

А тут двое взрослых парней смотрят на меня и говорят мне посидеть с ними. Как будто без меня пять минут действительно ничего не развалится. Я сажусь обратно.

Мы сидим втроем на мостках минут двадцать, пока не темнеет окончательно. Марк рассказывает какую-то бесконечную историю про то, как они с Львом в четырнадцать лет угнали катамаран на школьных сборах и не смогли пришвартоваться. Лев периодически вставляет одну короткую фразу, от которой история становится вдвое смешнее.

Я смеюсь так, что у меня начинает болеть живот. И где-то посреди этого смеха ловлю себя на мысли, от которой мне становится по-настоящему не по себе. Мне хорошо.

С обоими. Именно вот так…

Ничего не чувствую, говорю я себе по дороге к домику. Просто устала. Просто впервые за год кто-то сказал мне «посиди», и организм на это среагировал.

Это физика. Это точно физика.

Десять дней пролетают быстрее, чем я успеваю осознать. Из автобуса я выхожу другим человеком. Чуть загорелой, с мозолями на ладонях и с каким-то новым ощущением внутри, что растет вопреки всякому здравому смыслу и здорово меня пугает.

А потом жизнь возвращается в привычную колею. Я снова беру ночные смены у Марины, забираю Нику из школы, когда получается вырваться, и каждый будний день в семь утра вхожу в спортивный комплекс, где меня уже привычно встречают четырнадцать голосов и два взгляда, которые я научилась узнавать спиной.

Ночные смены — это отдельный жанр. Кафе у нас круглосуточное, и после часа ночи сюда стекается специфическая публика: таксисты, студенты после сессий и обычные полуночники. Обычно ничего страшного. Обычно.

В среду, в половине третьего ночи, за третьим столиком сидит мужик, который заказал двойной эспрессо еще сорок минут назад и с тех пор занимается исключительно тем, что рассказывает мне, какая я красивая, каждый раз, когда я прохожу мимо с подносом.

— Девушка, а во сколько вы заканчиваете?

— Я не заканчиваю, — отвечаю я шутливо, не сбавляя шага. — Я тут живу.

— Да ладно вам. Посидим, поговорим.

— Извините, мне нужно разнести… И у нас не положено сидеть с гостями…

— Посуда подождет.

Посуда, к сожалению, действительно подождет, а он — нет. К третьему заходу я уже прикидываю, стоит ли будить повара, который спит в Випке, так как заказов нет, и в этот момент над дверью звякает колокольчик.

Я поднимаю голову. И роняю тряпку.

Потому что в дверях ресторанчика в половине третьего ночи стоит Лев Северин. В темной куртке, с абсолютно непроницаемым лицом, будто он не в круглосуточную забегаловку зашел, а на совет директоров.

— Ты что здесь делаешь? — спрашиваю я, когда он подходит к стойке.

— Кофе хочу, — говорит он.

— Лев, сейчас полтретьего ночи.

— Я в курсе. Но мне не спится и я хочу кофе…

— Ты живешь далеко отсюда, кажется.

— Я бегал… И… Мимо проходил, — сообщает он с каменным лицом.

— Мимо. Проходил, — повторяю я. — В полтретьего. Ночи.

— У меня бессонница, — говорит Лев, и я готова поклясться, что это первая ложь, которую он произнес за все время нашего знакомства, и произносит он ее отвратительно.

Я собираюсь сказать что-нибудь ядовитое, но тут за спиной у меня раздается:

— Девушка! А вы точно не хотите номерок оставить?

Лев поднимает взгляд поверх моего плеча.

И я вижу, как его лицо меняется — нет, не ярость, нет. Оно становится еще спокойнее, еще ровнее, и от этого почему-то делается по-настоящему страшно.

— Не хочет, — говорит он.

— А вы кто такой?

Лев неторопливо разворачивается, опирается локтем о стойку и произносит абсолютно ровным голосом:

— Муж.

Я чуть не роняю тряпку.

— Муж? — недоверчиво переспрашивает мужик.

— Муж, — подтверждает Лев. — Второй год уже женат на этой крошке….

— Что-то вы не похожи на женатых…

— Мы не носим кольца, — невозмутимо объясняет он. — У нее аллергия на серебро, а на золото у меня. Плюс я плаваю, а в бассейне кольцо снимать надо, а если снимать, то обязательно потеряю. Мы это обсуждали. Долго. И решили так.

Мужик моргает.

— Свадьбу играли в июне, — продолжает Лев тем же тоном, каким обычно зачитывает тактическую схему команде. — Небольшую. Тридцать восемь человек. Тамада был лишний, я до сих пор об этом жалею. Моя мама подарила нам сервиз, которым мы не пользуемся, потому что он белый, а мы неаккуратные. Еще вопросы?

Я стою за стойкой, зажав рот, и умираю от едва сдерживаемого смеха.

— Да я это… я ничего, — мужик поспешно поднимается, роняя стул. — Я не знал.

— Теперь знаете, — кивает Лев.

— Извините, пожалуйста.

— Извиняйтесь перед ней, — говорит Лев и отходит в сторону, освобождая ему обзор.

Мужик действительно извиняется. Дважды. Потом оставляет на столике двести рублей чаевых, и уходит.

Колокольчик звякает. Я держусь ровно три секунды, а потом складываюсь пополам от смеха прямо за стойкой.

— Тридцать восемь человек! — выдавливаю я. — Лев! Тридцать восемь!

— Круглые цифры звучат неправдоподобно, — совершенно серьезно объясняет он, усаживаясь на барный стул. — Тридцать восемь самое то.

— А тамада?!

— Тамада — это боль, знакомая каждому. Она вызывает сочувствие.

Я хохочу так, что у меня начинают болеть ребра, а он смотрит на меня с абсолютно невозмутимым видом, только уголок губ едва заметно дергается.

— Ты страшный человек, — говорю я наконец, вытирая глаза.

— Я подготовленный человек.

— Ты соврал ему в лицо про сервиз…

— Я не соврал. У меня в семье действительно есть белый сервиз, который никто не использует. — Он пожимает плечами. — Все остальное — контекст…

Я наливаю ему кофе. Он платит, хотя я говорю, что не надо, и остается сидеть за стойкой до конца моей смены — молча, глядя в чашку, изредка задавая короткие вопросы про Нику и про то, во сколько я утром выхожу.

В шесть, когда заканчивается моя смена, он подвозит меня домой. Я почти сплю на переднем сиденье.

— Лев, — говорю я уже у подъезда, когда он глушит двигатель.

— М?

— Ты не мимо проходил…

Он молчит.

— Марк тебе сказал, да? Про кафе.

— Марк много говорит, — уклончиво отвечает он.

— Лев…

Он поворачивается ко мне, и в полумраке салона его светло-серые глаза выглядят почти темными.

— Ты работаешь ночами в круглосуточной кафешке на первом этаже дома, где на входе не работает камера, — говорит он ровно. — И возвращаешься одна в шесть утра. Мне не нравится ни один пункт из этого предложения…

— Это не твое дело.

— Знаю, — соглашается он. — Но ты не обязана отвечать за мои или Марка поступки. Все… Все, что мы делаем, все только на нашей ответственности.

Я не нахожусь с ответом.

А потом иду домой, поднимаюсь по лестнице и всю дорогу до квартиры глупо улыбаюсь в темноту подъезда, повторяя себе, что это ничего не значит.

Тридцать восемь человек на нашей свадьбе… Господи.

Гром Палыч объявляет дату районных на итоговом собрании команды, она через три недели, и с этого дня интенсивность тренировок взлетает так резко, что даже Дэн перестает шутить в перерывах, а Богдан начинает засыпать прямо в раздевалке между подходами.

— Три недели, — повторяет тренер, обводя команду тяжелым взглядом. — Три недели до того, как мы либо привезем медали, либо будем объяснять ректору, куда делись обещанные спонсорские контракты. Так что никаких развлечений, никаких дурацких сборищ и телочек, полная концентрация.