Сегодня ночью, когда она сама подалась мне навстречу, весь мой хваленый контроль обрушился окончательно. Я целовал ее и думал не о ставке, не о победе и не о трофее. Я думал только о том, что готов разнести к чертям весь наш с Марком договор ради одной этой ночи…

Но правда в том, что рано или поздно она узнает про Алину. Про игру, которая началась не в этом сезоне, а гораздо раньше. И когда она узнает, никакие мои нынешние чувства не отменят того, с чего все началось.

И что самое удручающее… С ней будет то же самое. Я не могу дать будущего. Мак тоже. И потому это игра буквально в одни ворота…

Я смотрю на нее в полумраке. На то, как ровно поднимается и опадает ее грудь, на то, как хмурится ее лоб даже сейчас, будто и во сне она продолжает решать чью-то чужую проблему…

Мне страшно…

Не проиграть матч. Страх потерять единственное, ради чего я вообще еще способен разучиться себя контролировать…

За тонкой стеной скрипит крыльцо соседнего дома. Марк, судя по всему, тоже не спит, и мне на секунду становится физически тошно от мысли, что он лежит, сидит или стоит там и думает ровно о том же…

Я скажу ей правду. Обязательно скажу — как только пойму, как сделать это, не разрушив единственное, что у меня когда-либо было ценнее победы.

Просто не сегодня…

Утро наступает быстрее, чем я ожидала… Я вдыхаю мужской аромат, трусь о бархатную кожу широкой груди и приоткрываю глаз.

— Через час общий подъем, — произносит Лев, не открывая глаз и едва почувствовав, что я проснулась. — Мне лучше выйти первым, пока не все проснулись…

— Да-да… — я привстаю и прикрываю грудь простынью. — Конечно…

— Малышка… не напрягайся сегодня, ладно? Напряги меня или пацанов чтобы таскали тяжести.

— Х-хорошо, — я опускаю глаза, ощущая неловкость и краснею, пока он одевается.

День проносится в лихорадочной суете: сборы, погрузка инвентаря, дорога до города, разминка, последний инструктаж Гром Палыча. Я, по привычке, растворяюсь в бумагах, протоколах и аптечке, стараясь не думать ни о вчерашней ночи, ни о взглядах Марка…

Бассейн, где проходит турнир, огромный и современный, с трибунами, забитыми до отказа: местная пресса, родители, студенты соседних вузов. Когда «Шторм» появляется на бортике, трибуны взрываются ревом, от которого у меня самой мурашки бегут по коже.

Матч выходит тяжелым. Соперник из областного политеха сильнее, чем мы рассчитывали, к третьей четверти счет сравнивается, а Гром Палыч на скамейке ругается так, что судья дважды делает ему замечание.

Лев в воде — сплошная концентрация, каждый бросок выверен до миллиметра. Но сегодня в его игре появляется что-то новое: он чаще смотрит на бортик, туда, где стою я, и я готова поклясться, что каждый его гол в четвертой четверти забит с прицелом не столько на табло, сколько на меня.

Марк играет так, будто хочет что-то доказать самому себе, а не сопернику. Рискует там, где раньше был бы аккуратнее. И когда за минуту до конца именно он забивает решающий гол, весь зал взрывается таким ревом, что у меня закладывает уши.

Финальный свисток тонет в ликовании. Команда обнимается прямо в воде, Дэн вопит так, что слышно, наверное, в соседней области, Гром Палыч утирает глаза кулаком, делая вид, что это просто пот.

А я стою у бортика с протоколом в руках и реву. По-настоящему, навзрыд — от облегчения, гордости и целого клубка чувств, которые весь день держала под замком.

Лев выныривает первым, находит меня взглядом, и на секунду мне кажется, что он подойдет прямо здесь, у всех на виду.

Вместо этого он коротко кивает. Сдержанно.

Конспирация в силе, понимаю. Марк, наоборот, взбирается на бортик мокрый насквозь и, не раздумывая ни секунды, обхватывает меня за талию, приподнимая над землей и кружа так, что у меня захватывает дух, а протокол вылетает из рук.

— Мы сделали это, Крылова! — орет он мне прямо в лицо.

— Марк, отпусти! — смеюсь я, вцепившись ему в мокрые плечи. — Я в одежде, а не в купальнике!

— Значит, испортим тебе одежду!

— Марк!

Он все-таки опускает меня на землю, но руки его задерживаются на моей талии на долю секунды дольше, чем нужно, а взгляд снова становится тем самым — серьезным, острым, до странного грустным среди всеобщей эйфории.

— Марк, — начинаю я тише, отступая на полшага. — Что не так? Правда…

Он смотрит на меня долго, будто взвешивает, стоит ли говорить, а потом качает головой и снова натягивает улыбку. Фирменную, привычную. Только теперь я уже вижу, что она натянута на чуток сильнее обычного.

— Все так, — говорит он. — Просто выигранная ставка иногда весит тяжелее, чем кажется, когда ее только заключаешь.

Он уходит прежде, чем я успеваю спросить, что он имеет в виду…

Марк

Я улыбаюсь с детства так, что люди перестают замечать, вру я или нет. Это не хитрость и не расчет, это просто самая удобная броня из всех возможных: пока ты смеешься громче всех, никто не спрашивает, что у тебя внутри. Я отточил эту улыбку еще в юности, когда родители разводились так шумно, что соседи вызывали полицию, а я в соседней комнате врубал музыку погромче и репетировал перед зеркалом выражение лица, на котором ничего не написано…

Сегодня, стоя на бортике мокрый и счастливый, с Крыловой на руках, я улыбался этой же самой улыбкой — и, кажется, впервые в жизни она далась мне тяжелее, чем любой финальный бросок при равном счете.

Потому что я знаю.

Я знаю Льва двенадцать лет. Он никогда, ни разу, не смотрел на девушку так, как смотрел сегодня на нее.

И я рад за него. Правда рад — настолько, насколько вообще можно радоваться тому, что убивает тебя изнутри с каждой секундой…

Ставку эту, кстати, придумал я. Мало кто об этом знает: все считают, что инициатор вообще всех затей всегда Лев, потому что он холоднее и расчетливее.

Правда в том, что игра родилась в моей голове в тот вечер, когда я смотрел на убитого лучшего друга, и решил, что раз уж он все равно намерен закрыться от всего мира, то пусть закрывается со мной рядом, а не в одиночку.

Так проще было наблюдать. Так проще было держать его на плаву — через игру, через холодный азарт, через дурацкое пари, в котором проигравших не бывает, потому что чувства в нем заранее объявлены вне закона.

Я убеждал себя, что делаю доброе дело. Что это просто способ помочь другу пережить предательство, не сломавшись окончательно. Я не думал о девушках, которых мы «выигрывали». Не потому что был жесток, а потому что искренне верил, что правила честные, обе стороны в курсе, что это ничего не значит.

Алина Реброва разбила мне эту иллюзию вдребезги, когда рыдала за дверью раздевалки так, что я слышал это через два этажа. Тогда я впервые задумался, что «правила», которые знаем только мы двое, — это не честная игра, а просто красивая жестокость.

Я должен был остановить все тогда же. Не остановил. Потому что признать вслух, что мы с лучшим другом два года подряд разбивали чужие сердца ради того, чтобы не разбираться со своими тараканами, оказалось страшнее, чем продолжать делать вид, что все в порядке.

А потом появилась она…

Резкая, уверенная, с растрепанным хвостом и глазами человека, который контролит гораздо больше, чем положено в двадцать лет. И я, предлагая Льву эту очередную ставку в тот самый первый вечер, впервые за долгое время почувствовал не привычный холодный азарт, а что-то куда более живое.

Мне было любопытно, кто она.

Дальше случилось то, чего я меньше всего ожидал: игра перестала быть игрой.

Я узнал ее постепенно. Узнал, что она тащит на себе младшую сестру и никогда об этом не жалуется. Узнал про ночные смены в кафе, про то, что она ложится последней, а встает первой. Узнал, что за резкостью на язычке, прячется человек, который умеет заботиться о других лучше, чем о себе.

И где-то между стиркой полотенец, которую она делает без всякой необходимости, и ее улыбкой, когда я приношу ей кофе без сахара, потому что запомнил с первого раза, — я перестал хотеть выиграть ставку.