— Заметили, — кивает Марк.

— Идите домой.

— Пять минут, — тихо просит Лев.

— У вас была пара месяцев, — говорю я. — Вы ими не воспользовались.

— Злата…

Я смотрю на них — на двоих взрослых красивых парней, которые стоят под дождем во дворе панельной девятиэтажки и выглядят так, будто их только что вытащили из воды и забыли вытереть, — и понимаю, что не смогу закрыть перед ними дверь на глазах у всего подъезда.

— Пять минут, — говорю я. — Ника у подруги… Разувайтесь в коридоре.

Мы садимся на моей крохотной кухне. За тот самый шаткий стол с отколотым уголком столешницы, за которым я столько раз плакала и столько раз собирала себя заново.

Марк сидит на табурете, который под ним предательски скрипит. Лев не помещается в мою кухню целиком: ему приходится сдвинуть колени под стол, и от этого он выглядит совершенно нелепо. Я ставлю на стол чайник, потому что руки надо чем-то занять.

— Мы хотим рассказать все, — говорит Марк. — С самого начала.

И они рассказывают.

Про отца Льва и его холодную формулу «проигрывать можно раз» и его вечную гонку в лидеры. Про бывшую, про то, как боль от предательства превратилась в броню, а броня — в жестокую циничную игру, где чувства были объявлены вне закона задолго до того, как я вообще переступила порог смотровой комнаты. Про то, как Марк, глядя на такого друга, придумал не оставить его, а разделить с ним этот путь, потому что не знал другого способа удержать рядом человека, стремительно теряющего себя.

Я слушаю молча. До конца.

— Мы искренне верили, что делаем это без жертв, — тихо говорит Марк, вертя в руках пустую кружку. — Что раз правила знаем только мы, значит, никто по-настоящему не пострадает. Мы ошибались. Каждый раз ошибались, а тебе достались последствия этой ошибки…

— Спасибо, — говорю я.

Оба поднимают на меня глаза с одинаковой осторожной надеждой.

— Правда спасибо, — повторяю я. — Мне это было нужно. Я три дня думала, что сошла с ума и все придумала…

— Злата…

— А теперь я скажу, — перебиваю я, и оба замолкают.

Я ставлю кружку на стол. Очень аккуратно, потому что если поставлю резко, она разобьется, а другой такой у меня нет…

— Знаете, что я делала в тот вечер, когда впервые вас услышала? Я не злилась и не думала как вам отомстить… Я думала, чтобы это, господи, не стоило мне работы.

Марк открывает рот.

— Дай договорить, — прошу я, и он закрывает.

— Я не жалуюсь. Я просто хочу, чтобы вы поняли одну вещь, которую вы, кажется, до сих пор не поняли. — Я обвожу рукой кухню. — Вот это все. Это моя жизнь. Она у меня одна, она у меня очень сложная, и в ней нет запаса прочности на игры…

— Мы теперь знаем, — тихо говорит Лев.

— Не знаете, — качаю головой я. — Если бы знали, вы бы остановились. Вы бы остановились в ту ночь на базе. Или в гостинице… Но вы каждый раз выбирали не останавливаться, потому что вам было страшно признаваться, и потому что признаваться было неудобно. Я же не останавливала вас только потому, что четко знаю, что если завтра вы вдруг исчезнете, моя жизнь не изменится.

— Это правда, — говорит Лев.

Он произносит это ровно, глядя мне в глаза, и почему-то именно от этого мне становится больнее всего.

— И знаете, что самое обидное? — Я слышу, как у меня начинает дрожать голос, и ненавижу себя за это. — Я ведь все сделала правильно. Я не полезла. Я закрылась. Я закрыла ставки в команде, я перестала оставаться одна, я перестала брать у вас кофе. У меня был план, и он работал.

— Крылова…

— А потом я все равно открыла дверь, — говорю я. — И вот с этим мне теперь жить.

Тишина на кухне становится такой плотной, что слышно, как капает из плохо закрученного крана.

— Что нам сделать? — тихо спрашивает Марк.

— Ничего.

— Злата…

— Ничего, Марк. — Я поднимаюсь. — Вы не сделали мне ничего такого, что можно исправить. Вы просто с самого начала смотрели на меня и видели пункт в договоре. И даже когда перестали действовать — вы все равно молчали, потому что вам было удобнее. Сейчас же лучше будет, если вы оба отступите и сможете мне дать жить свою жизнь.

Лев тоже поднимается.

— Дай нам время доказать…

— Нет, — говорю я, и в моем голосе появляется что-то, чего я сама от себя не ожидаю. Сталь, которая осталась у меня после года судов, справок и бессонных ночей. — У меня нет времени. У меня его вообще ни на что нет, Лев. Я живу по расписанию, где каждый час чем-то занят, и я не собираюсь выделять в этом расписании отдельную строку под то, чтобы вы двое доказывали мне, что вы хорошие.

Марк опускает голову.

— Уходите, — говорю я. — Оба. Пожалуйста.

Они уходят. Слушаются, опустив головы и принимая мой выбор.

Я сейчас не готова к этому. И еще долгие годы не буду готова. К отношениям и к ним обоим…

Затишье длится ровно два дня. На третий меня вызывает к себе декан — сухим официальным письмом на электронную почту, с формулировкой «для обсуждения текущей ситуации», от которой у меня холодеет в груди задолго до самого разговора.

— Злата Игоревна, — начинает декан, немолодая женщина с уставшим, но не злым лицом. — До руководства университета дошла жалоба. Некий студент, — она заглядывает в бумагу, хотя явно знает фамилию наизусть, — Ярослав Дементьев. Написал заявление о том, что вы находитесь в неподобающих отношениях сразу с двумя игроками спортивной команды, которую курируете по долгу службы. И что это компрометирует репутацию университета.

— Это неправда, — говорю я. — У меня нет никаких отношений ни с кем.

Внутри у меня при этом все обрывается, потому что формально часть этого правда, просто вывернута наизнанку рукой человека, которому я однажды отказала слишком твердо для его самолюбия.

— Я вам верю, — неожиданно мягко отвечает декан. — Но жалоба уже привлекла внимание ректората, а у нас как раз проверка аккредитации. Мне жаль. Правда жаль, потому что все отзывы о вашей работе исключительно положительные.

— Что это значит?

— Это значит, что должность ассистента команды с сегодняшнего дня за вами не сохраняется, — говорит она, и голос у нее звучит по-настоящему виновато. — Разбирательство мы, скорее всего, закроем в вашу пользу, но ставку уже переоформили. Так решили наверху. Мне очень жаль, Злата Игоревна.

— То есть меня уволили.

— То есть вас уволили, — тихо подтверждает она.

Я выхожу из кабинета в состоянии, близком к оцепенению, и весь путь через универ до остановки иду, механически переставляя ноги, не чувствуя ни холода, ни того, что кто-то окликает меня по имени в коридоре.

Смешно. Я так боялась потерять эту работу… Я не жаловалась, не скандалила, не пошла к Гром Палычу. Я закрывала ставки, вешала объявления, уходила в девять…

Телефон звонит, когда я уже стою на остановке. Марина.

— Злат, — голос у нее непривычно виноватый, будто она заранее извиняется за то, что вот-вот скажет. — Я откладывала этот разговор. Тянула сколько могла.

— Марин.

— Хозяин закрывает вечернюю смену на неопределенный срок. Аренда съела всю прибыль, будем работать только днем, минимальным составом. Мне жаль, правда жаль, ты знаешь, как я к тебе отношусь, но…

— Но мест для меня больше нет, — заканчиваю я за нее.

— Пока нет, — мягко поправляет она.

Мы обе понимаем, что от этого «пока» ничуть не легче прямо сейчас, сегодня, когда мне нужно кормить и одевать пятнадцатилетнюю сестру, а у меня теперь нет работы. Я стою на остановке еще долго после того, как автобус уже пришел и ушел без меня.

Я не плачу.

Я считаю деньги.

Сколько осталось на карте. Сколько нужно на аренду через неделю. Сколько на продукты. Сколько на репетитора по другим предметам…

Вложишь больше — получишь больше. Год без сна, две работы, ни одного выходного — и у нас появилась квартира, репетитор, куртка не с рынка…

А потом одна жалоба одного обиженного парня и одна выросшая аренда стирают весь этот год за пару часов…