Звучит до обидного разумно. Настолько разумно, что я, не успев толком опомниться, киваю.

— Ладно. Выиграете районные — приду на вечеринку. Как гостья. Не как какая-то королева или приз.

— Как трофей, — тихо поправляет Лев, и в его голосе мелькает что-то темное и очень довольное, отчего мурашки по спине бегут.

— Называйте как хотите, — отмахиваюсь я, разворачиваясь и уходя с баулом на плече быстрее, чем следовало бы, — лишь бы вы наконец пошли тренироваться, а не трепались в коридоре.

Я иду по коридору, чувствуя спиной их взгляды, и убеждаю себя, что согласилась просто прийти на вечеринку. Просто на вечеринку, ничего больше.

Это же просто вечеринка? Или Златка глупая и наивная девчонка, которую купили сейчас двое и даже не почувствовали сопротивления?!

Однако… Я не устраиваю скандалов и не бегу жаловаться. Я вообще человек не скандальный, я человек спокойный.

Поэтому уже на следующее утро я захожу в раздевалку за пятнадцать минут до тренировки, когда там сидят Дэн, Богдан и Тема, и говорю ровно и буднично:

— Мальчики, у нас новое правило. Кто ставит на меня, тот стирает свою форму сам. Все десять дней сборов. Вручную.

— Э, — говорит Дэн.

— Что «э»?

— Ты откуда знаешь?

— Я знаю все, — сообщаю я.

Богдан молча поднимает руки, будто сдается. Тема краснеет до ушей и клянется, что он вообще ни при чем, он только слушал. Дэн торгуется минуты две, потом сдается и обещает распустить среди своих, что тема закрыта.

Дальше начинается суровый режим.

Я перестаю задерживаться после тренировок. Полотенца больше не собираю: вешаю на стену объявление «Мокрое на пол не кидать, я не тетя Галя» и ухожу ровно в девять. Пересчет мячей переношу на утро, когда в комплексе людно. Стирку сдаю по описи, под подпись, чтобы не оставаться в сушильной одной и допоздна.

Я не сажусь в машину ни к одному из них. Не остаюсь в инвентарной. Не хожу по пустым коридорам. На все попытки поговорить у меня заготовлена одна фраза: «У меня работа горит».

Гром Палычу я, разумеется, ничего не говорю. Не потому что защищаю этих двоих, а потому что прекрасно понимаю, чем закончится такая жалоба для меня. Скандал в команде, которая приносит универу деньги, — это всегда скандал, из которого вылетает тот, кто дешевле обходится. А дешевле всех тут я.

Так что я просто перекрываю кислород.

И знаете что? Это работает.

Почти. Потому что примерно на пятый день моего блестящего плана Марк подкарауливает меня у выхода из комплекса — там, где я объективно не могу сказать «у меня работа горит», потому что работа так называемая, в виде заметок и расписаний, у меня в этот момент лежит в сумке и совершенно точно не горит… Я все равно освобождаюсь только когда выполню все, что планирую…

— Крылова…

— Я тороплюсь.

— Ты пять дней торопишься, — он делает шаг вбок, перекрывая мне дорогу, и упирается ладонью в косяк. — Причем очень организованно. Даже объявление про полотенца повесила. Ты вообще в курсе, что это самое обидное объявление в истории этого здания?

— Я в курсе, — я не сдержала смешка.

— Ты нас наказываешь?

— Я себя защищаю, — говорю я и смотрю ему прямо в глаза. — Это разные вещи, Марк. Ты можешь проиграть эту вашу ставку и пойти дальше жить. Я проиграю гораздо больше. Так что я вам не дам так просто меня выиграть. Я не собираюсь проигрывать вообще….

Он молчит. И улыбка с его лица сползает окончательно.

— Мы не собирались…

— Собирались, — обрываю я. — Я слышала все, ну правда…

Он проводит ладонью по лицу.

— Слушай…

— Отойди, пожалуйста.

Он отходит. Но когда я прохожу мимо, говорит мне в спину:

— Ты права. Прости.

Я не оборачиваюсь.

А ночью лежу и с ужасом понимаю, что самое противное во всей этой истории даже не ставка. Самое противное — что мне не хочется, чтобы все это прекратилось. Я хочу провокаций, мне нравится этот интерес красивых пловцов…

Тебя ищут глазами, когда ты входишь. Что кто-то помнит, сколько тебе сахара. Что двое взрослых красивых парней устраивают детский сад в дверях инвентарной из-за того, кто донесет сумку.

Мне двадцать. Я год не была на свидании. Я год только и работаю…

Так что я немного хочу этого сама…

Просто позволить себе этого не могу ни морально, никак...

Или...

Марк

Я не идиот. Я видел, как на нее смотрит вся команда, и не только Лев. Дэн через раз оказывается рядом с бутылкой воды, которую нужно передать именно ей. Тема краснеет каждый раз, когда она обращается к нему напрямую, и путает после этого элементарные подходы у бортика. Даже дядя Слава, у которого дома жена и двое детей, вдруг начал отпускать при ней отеческие шуточки с теплотой, которой я у него прежде не замечал ни к одному человеку в команде и вообще.

Что уж говорить обо мне. Я с самого начала не притворялся, что мне не все равно на нее, и, кажется, единственный из всех даже не пытался это скрывать.

Но одно дело — команда, которая вздыхает по новой ассистентке издалека. И совсем другое — Лев, который никогда в жизни ничего не хотел настолько сильно.

Я заметил это еще на озере. Заметил, как он подгадывает свободные полчаса между тренировками так, чтобы пересечься с ней у берега. Как он вдруг стал задавать вопросы, вообще не свойственные его характеру…

Лев, который три года смотрел на людей вокруг как на функции. Соперник, партнер по атаке, зритель на трибуне. И вдруг начал смотреть на конкретного человека как на человека. Как на девушку. Меня это должно было насторожить куда раньше, чем я позволил себе признать.

Потому что Лев, если чего-то хочет по-настоящему, не останавливается на полпути. Никогда не останавливался. Три года без поражений в личном зачете — это не везение. Этот парень просчитывает партию на десять ходов вперед и идет до конца, чего бы это ни стоило.

И когда я предложил ему эту ставку — полушутя, если честно, скорее чтобы прощупать, насколько далеко у него зашло, — я меньше всего ожидал, что он согласится на это. С той холодной, не терпящей возражений уверенностью, с какой обычно выходит на финальный бросок при равном счете.

Вот тут-то мне и стало по-настоящему тревожно.

Потому что одно дело — соревноваться с приятелем за то, кто первым рассмешит девушку или поднесет ей кофе. Невинная игра, в которой оба знают правила и оба готовы в любой момент отступить с улыбкой. И совсем другое — понять, что твой лучший друг всерьез решил, что после районных Злата Крылова будет принадлежать ему.

По-настоящему, целиком, так, как Лев умеет и привык получать желаемое. Без права на отступление.

А потом она нас услышала. И вот тут началось самое интересное, потому что я, честно говоря, ждал слез, или скандала, или хотя бы хлопнувшей двери. Или что она нас сдаст. Вместо этого она от нас закрылась.

За неделю. Спокойно, методично, без единого повышенного тона. Ввела правило по стирке, от которого Дэн ходит до сих пор с лицом человека, потерпевшего личное поражение. Повесила объявление про полотенца. Перестала оставаться одна в помещениях, куда мы могли зайти. Начала уходить ровно в девять — не в девять ноль пять, а в девять, я проверял…

Лев говорит, что это защитная реакция.

Может быть.

Я вижу еще и другое. Она за неделю сделала то, чего мы с ним не сделали за два года. Она посмотрела на ситуацию, оценила свои риски и разобрала ее на пункты.

И решила все за всех сама.

Я двадцать один год живу так, будто главное в жизни — вовремя пошутить. А она в двадцать уже тянет на себе младшую сестру, две работы и учебу и при этом еще умудряется составлять план по нейтрализации двух великовозрастных идиотов.

Я лежу сейчас на верхней койке в домике на закрытой базе, слушаю, как за стеной завывает ветер, и понимаю одну вещь совершенно отчетливо. Дело даже не в ставке…

Дело в том, что я не хочу выиграть. Я хочу, чтобы она однажды перестала от меня закрываться. Это, если разобраться, гораздо более сложная задача, и в ней, к сожалению, нет ни правил, но и, к счастью, ни проигравших.