Убираться в душевых — не моя обязанность. Для этого есть тетя Галя, и она придет через полчаса. Но я не могу спокойно смотреть на целое озеро воды, натекшее от четырнадцати человек, поэтому беру швабру и начинаю сгонять ее к сливу.

Это глупо, я знаю. Никто меня не просил. Просто я так устроена: если вижу беспорядок, который могу убрать за пять минут, я его убираю, а не хожу мимо, убеждая себя, что это не моя проблема. Так было с квартирой год назад, когда я драила ее сутками, чтобы у опеки не нашлось ни единого повода усомниться, гожусь ли я в опекуны. Привычка контролировать хоть что-то намертво въелась мне под кожу и уходить, судя по всему, не собирается.

Я так увлекаюсь, водя шваброй в такт какой-то мелодии в голове, что не слышу шагов за спиной.

— Осторожно.

Я оборачиваюсь так резко, что швабра с грохотом падает на кафель, — и упираюсь взглядом прямо в грудь Льва. Он стоит слишком близко, в одном полотенце, обернутом вокруг бедер, с каплями воды, все еще стекающими по прессу, и от этого зрелища у меня мгновенно отключается способность формулировать связные мысли.

— Что осторожно? — переспрашиваю я, отступая на полшага и упираясь спиной в холодный кафель.

Отступать больше некуда. Это, кажется, становится в моей жизни системой…

— Пол мокрый, — говорит он, делая шаг вперед, и его ладонь опирается о стену прямо рядом с моей головой. — Ты чуть не упала.

— Я стою абсолютно ровно.

— Теперь да, — соглашается он.

— Я и до этого стояла ровно, Лев.

— Значит, показалось, — кивает он совершенно невозмутимо и руку не убирает.

Я стою, зажатая между кафелем и человеком, от которого пахнет хлоркой и почему-то это совсем не противно, и понимаю, что дышу через раз. Он смотрит на меня сверху вниз своим ледяным сосредоточенным взглядом, в котором сейчас, впервые за день, мелькает что-то далеко не ледяное.

— Хорошо справилась сегодня, — говорит он.

— Спасибо, — выдавливаю я, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе горла.

Он наклоняется чуть ближе, и я успеваю разглядеть капли на его ресницах и отблеск лампы в светло-серых глазах. На одну оглушительную секунду мне кажется, что сейчас произойдет то, к чему я совершенно не готова.

Здравый смысл, спасибо ему огромное, срабатывает быстрее эмоций. Я ныряю у него под рукой, подхватываю с пола швабру и отступаю на безопасное расстояние.

— Мне надо доделать расписание, — бормочу я и почти бегом вылетаю в коридор.

Я иду быстрым шагом, прижимая швабру к груди, будто она способна меня от чего-то защитить, и повторяю себе, что это была случайность. Вежливость. Он просто испугался, что я поскользнусь.

Я почти верю — ровно до тех пор, пока не вспоминаю, как медленно, будто нехотя, он убирал руку со стены.

В тренерской меня трясет еще минут десять. Не от страха. От чего-то совершенно незнакомого, что накрывает тело с головы до ног и никак не унимается, сколько холодной воды я ни выпью из кулера. Я сажусь за стол, открываю блокнот и минут пять тупо смотрю в него, не в силах вспомнить, зачем открыла.

«Это просто физика, — говорю я про себя строго, захлопывая блокнот. — Красивый парень стоял слишком близко. Организм среагировал. Ничего личного здесь нет и быть не может».

Объяснение отличное. Проблема только в том, что даже мне самой оно кажется откровенно неубедительным.

Домой я добираюсь затемно, вымотанная так, что ноги гудят при каждом шаге. Голова тоже гудит, только по совершенно другому поводу, и я всю дорогу от остановки старательно убеждаю себя, что мне показалось.

У подъезда меня, разумеется, уже ждет Ярик. Прислонился к перилам с видом человека, который считает свое присутствие здесь чем-то само собой разумеющимся.

— Привет, — он отталкивается от перил и преграждает мне дорогу. — Я тебе третий раз пишу. Ты игнорируешь специально?

— Ярик, я устала, — говорю я как можно спокойнее, хотя терпение у меня сегодня и без того на нуле. — У меня был длинный день.

— У тебя каждый день длинный, — усмехается он, но в усмешке уже проскальзывает что-то колючее. — Может, дело не в дне, а во мне?

— Может, и в тебе, — соглашаюсь я. — Может, мне просто не хочется встречаться. Ни с тобой, ни с кем-либо еще. У меня работа, учеба и сестра, за которую я отвечаю сама. У меня физически нет времени на цветы и разговоры у подъезда.

— То есть дело не во мне, а в твоих вечных отговорках, — цедит он, и голос у него становится жестче. — Ты вообще умеешь сказать «да» хоть раз в жизни, или всегда прячешься за это свое «мне некогда»?

— Дело в том, — говорю я, чувствуя, как закипает злость, накопившаяся за три месяца, — что «нет» — это законченный ответ, Ярик. Не отговорка. Не повод для тебя попробовать еще раз через неделю. Просто нет. И если ты не способен это услышать, то проблема точно не во мне.

— Знаешь, что смешно? — он кривит губы в подобии улыбки, но глаза при этом не смеются совсем. — Ты строишь из себя недотрогу, а сама небось со своими спортсменами кокетничаешь напропалую. Я слышал, куда ты устроилась. Небось выбираешь, кто покрасивее да с деньгами…

Внутри у меня все сжимается в тугой комок, и вежливость заканчивается окончательно.

— Ты серьезно решил, что имеешь право обсуждать мою работу? — я делаю шаг вперед, и он, что характерно, отступает. — Я туда устроилась таскать воду и стирать чужую форму. А если бы и выбирала — тебя это не касается, потому что ты мне никто. Ни бывший, ни настоящий, ни будущий. Просто человек, который третий месяц не слышит слова «нет».

— Ладно-ладно, — он вскидывает руки, будто сдаваясь, но глаза остаются неприятно колючими. — Просто скажу как есть… ты пожалеешь еще…

— О чем именно? — я скрещиваю руки на груди, глядя на него в упор. — О том, что не встречаюсь с человеком, который вместо «до свидания» говорит «пожалеешь»? Уж поверь, не пожалею.

Он смотрит на меня несколько секунд молча, и по его лицу пробегает целая гамма от обиды до злости и обратно, а потом просто разворачивается и уходит. Я выдыхаю, только когда его шаги стихают за углом.

Дома пахнет жареной картошкой — единственным запахом на свете, способным меня сейчас успокоить. Ника стоит у плиты в моей старой футболке, которую я год собираюсь выбросить и так и не выбросила, потому что сестре она нравится больше новых, и помешивает сковородку с таким сосредоточенным видом, будто работает над диссертацией.

— Ты рано, — удивляется она, оборачиваясь. — Обычно позже приходишь.

— Новая работа, — говорю я, скидывая куртку и падая на табурет. — Расписание другое теперь.

Она молча пододвигает мне тарелку, и я смотрю на нее. На острые ключицы, которые год назад были еще острее, на то, как уверенно она теперь держится у плиты. И в груди у меня что-то теплое и болезненное сжимается одновременно.

Год назад, когда я забирала Нику из той грязной, прокуренной квартиры, где мама то плакала, то кричала, а отец либо не появлялся неделями, либо появлялся так, что лучше бы не появлялся… я даже примерно не представляла, насколько это будет тяжело. Опека, справки, суды, разговоры с людьми, которые смотрели на меня, двадцатилетнюю студентку, с нескрываемым сомнением, мол, потянет ли, не сломается ли через месяц, не вернет ли сестру обратно, как неудачную покупку.

Я помню ту комнату для заседаний с облупившейся краской на подоконнике. Помню, как у меня тряслись руки, когда я подписывала документы. И помню взгляд Ники в тот день — не благодарный, не радостный, а испуганный, потому что она тогда еще не верила, что кто-то может забрать ее насовсем, а не просто на выходные.

Родители, к счастью или к сожалению, живы. У них бывают периоды просветления, звонки, редкие встречи за чаем на нейтральной территории. Доверить им подростка я не могу и, скорее всего, не смогу никогда уже. Прощать их я тоже пока не научилась, хотя очень стараюсь хотя бы не сорваться при Нике.