Региональный этап проходит в соседней области, три дня, с командами со всего округа. Новость эту Гром Палыч преподносит с торжественностью полководца, зачитывающего приказ о наступлении, и команда встречает ее тем же азартным гулом, каким встречает все, что обещает победу.

Меня три дня вне дома пугают опять же сильнее обычного. Не только из-за Ники, которую в этот раз соглашается взять к себе Соня со своей сестрой-репетитором, чем окончательно завоевывает мое бесконечное уважение.

А потому что три дня в одном автобусе и одной гостинице с этими двумя — испытание, к которому я, честно говоря, не готова совершенно…

Со Львом мы после закрытой базы ведем себя как заговорщики. Короткие взгляды, случайные прикосновения в коридоре, которые никогда не длятся дольше секунды, ни слова о том, что произошло, ни слова о будущем. Он ничего не объясняет, а я, к своему стыду, ничего не спрашиваю — слишком боюсь спугнуть то хрупкое, что теплится между нами, стоит только начать разбирать его на составляющие.

С Марком все иначе. Сложнее.

Он снова стал прежним: шутит, флиртует, приносит кофе без сахара. Но за привычной легкостью я теперь безошибочно вижу то, что он на секунду позволил себе показать.

И чем дольше я делаю вид, что не замечаю, тем громче что-то внутри меня шепчет, что дело не только в его чувствах ко мне.

Гостиница типовая, спортивная, с длинными коридорами и стенами толщиной с картон. По случайности или по чьему-то намеренному вмешательству, моя комната оказывается ровно между комнатами Льва и Марка.

Первый день турнира проходит в разминках, установочных матчах и беготне с протоколами. Я выматываюсь так, что едва добираюсь до номера, падаю на кровать в одежде и проваливаюсь в сон.

Второй день начинается с провокации, которую даже я не ожидаю.

— Ставлю сто рублей, что она сегодня опять забудет пообедать, — заявляет Марк за завтраком достаточно громко, чтобы услышала вся команда, кивая на меня с фирменной ухмылкой.

— Приму, — тут же подхватывает Дэн.

— Двести, что вспомнит после четырех, — вклинивается Богдан, и вся столовая замирает, потому что Богдан раньше никогда не поддерживал такие вот игры в команде.

— Богдан с нами! — вопит Дэн. — Крылова, ты чудо творишь!

— Вы издеваетесь… — фыркаю я, демонстративно откусывая от бутерброда.

— Мы заботимся, — с достоинством поправляет Марк. — Просто заботимся как умеем, да, пацаны?

— А ты? — я поворачиваюсь к Льву, который до этого молча пил кофе. — Ставить будешь?

— Нет, — говорит он.

— Почему?

— Я один раз уже поставил, — отвечает он абсолютно ровно. — Мне хватило…

За столом становится очень тихо. Дэн давится компотом. Марк хмыкает.

А я стою с бутербродом в руке и не знаю, что с этим делать, потому что Лев Северин только что при всей команде извинился так, что никто, кроме нас троих, ничего не понял…

Весь день турнира проходит в лихорадочном темпе, и я, вопреки всем тревогам, снова ловлю себя на том, что смеюсь чаще, чем хмурюсь. Это, учитывая последние месяцы, само по себе маленькое чудо.

Вечером, после победы в полуфинале — тяжелой, добытой буквально на последней минуте, — команда празднует в холле гостиницы слишком шумно для приличного заведения, но администратор, к счастью, оказывается бывшим спортсменом и смотрит на это сквозь пальцы. Я, как обычно, задерживаюсь дольше всех, собирая разбросанные стаканчики и утихомиривая особо разбушевавшегося Дэна, и когда наконец поднимаюсь на свой этаж, коридор уже пуст и тих.

У двери своего номера я нахожу Марка. Он сидит прямо на полу, прислонившись спиной к стене, с двумя банками газировки в руках, будто ждет здесь целую вечность.

— Засиделась ты с ними всеми, — констатирует он, поднимаясь одним лениво, но гибко.

— Работа такая, — пожимаю плечами я, доставая ключ-карту.

Пальцы у меня почему-то предательски дрожат.

— Можно на секунду?

Я поднимаю на него глаза. В его голосе нет привычной легкости — только та тяжелая серьезность и уверенность, что я уже видела однажды, на вечеринке после районных.

Я киваю и впускаю его внутрь. Дверь закрывается с тихим щелчком, отсекая шум коридора.

— Я обещал себе не делать этого, — говорит он тихо, останавливаясь посреди крохотного номера. — Не давить, не мешать тому, что у вас со Львом… Мне кажется, он ощущает то же, что и я, потому я… обещал. Правда обещал.

— Марк…

— Дай договорить, — просит он, и я умолкаю. — Я не собираюсь ничего у него отбирать, Злата. Я не такой человек, и Лев мой лучший друг, а не соперник, которого нужно обыгрывать. Просто я устал притворяться, что мне все равно, каждый раз, когда вижу, как он на тебя смотрит. Устал улыбаться, пока внутри у меня все горит.

Он делает шаг ближе и останавливается на расстоянии вытянутой руки, будто нарочно оставляет мне пространство для отступления. Я не отступаю.

— Скажи мне остановиться, — тихо просит он. — И я остановлюсь. Прямо сейчас, навсегда, без обид. Но если не скажешь…

Я не говорю. Молчание между нами становится оглушительным, густым, как воздух перед грозой, и когда он наконец сокращает последнее расстояние, я сама тянусь ему навстречу.

Потому что правда, которую я больше не могу от себя прятать, проста и пугающа одновременно: то, что я чувствую к Марку, ничуть не меньше того, что чувствую ко Льву. Просто это чувствуется иначе…

Он целует меня совсем не так, как Лев. Не сдержанно, не осторожно, а сразу горячо и жадно, будто долго сдерживаемое прорывается наружу разом. Руки сразу на талии, сжимают, притягивают ближе, и я чувствую, как он уже твердый, как все его тело отвечает на поцелуй безо всякой сдержанности.

Мы даже не доходим до кровати.

— Я тоже… хочу…

Он прижимает меня к стене рядом с дверью, поднимает одну мою ногу, цепляет под колено, и целует так, будто хочет раствориться. Я успеваю только выдохнуть его имя, когда его пальцы уже расстегивают джинсы, стягивают их вместе с бельем вниз. Он не раздевает меня полностью — только освобождает то, что нужно. Свои штаны расстегивает одной рукой, и в следующее мгновение я чувствую, как головка прижимается ко мне…

— Злата… — хрипло выдыхает он мне в губы. — Скажи еще раз.

— Хочу тебя, — шепчу я.

Он входит одним сильным, глубоким толчком. Я вскрикиваю — не от боли, а от того, как полно, как жарко он заполняет. Марк стонет сквозь зубы, упирается лбом мне в плечо и на секунду замирает, давая привыкнуть.

А потом начинает двигаться.

Жестко. Глубоко. Без той почтительной медлительности, какая бывает у Льва. Он берет меня так, будто действительно сильно сдерживался… Каждый толчок заставляет меня сильнее цепляться за его плечи, а его свободная рука сжимает мою ягодицу, приподнимая выше, меняя угол. Я стону прямо ему в рот, и он ловит каждый звук, целует еще глубже, еще жаднее.

Он кончает первым — резко, с глухим стоном, выйдя из меня и пачкая мои трусики.

Он не отпускает. Дышит тяжело, целует мокрый висок, и вдруг тихо смеется — тот самый теплый, заразительный смех, от которого у меня что-то всегда переворачивается внутри…

— Кровать… — выдыхает он. — Я вообще-то хотел хотя бы донести тебя до кровати. Но, кажется, не получилось…

Я тоже тихо смеюсь ему в шею. Он наконец отпускает мою ногу, и мы оба на секунду прислоняемся к стене, пытаясь отдышаться.

Потом он берет меня за руку и ведет в крохотную ванную. Включает воду. Пока душ нагревается, стягивает с меня остатки одежды, целует каждое новое открытое место — плечо, ключицу, внутреннюю сторону запястья. Сам раздевается быстро, и я впервые вижу его полностью обнаженным. Широкие плечи, сильные руки, плоский живот…

Мы заходим под струи. Вода горячая, почти обжигающая. Он прижимает меня спиной к холодной плитке и целует под потоком, пока вода стекает по нашим лицам. Я чувствую, как он снова твердеет, прижимаясь к моему животу.