Я открываю рот, чтобы наконец произнести это до конца — что план изначально заключался не в вечеринке, а в том, чтобы добиться ее вместе, а после победы охладеть, разойтись, будто ничего и не было, — но в эту секунду телефон Льва на столике взрывается настойчивым звонком, разрывая тишину номера, будто выстрел. Лев, чертыхнувшись, смотрит на экран, и его лицо мгновенно белеет.

— Это Гром Палыч, — говорит он глухо, послушав секунд десять. — Внизу, в холле, скандал. Кто-то из принимающей стороны требует немедленно поговорить с тобой, Злата. Говорит, что у нее документы, которые ты должна увидеть сейчас же.

Мы переглядываемся втроем.

И я знаю, кто это. Знает и Лев. Знает, кажется, уже и она сама, судя по тому, как у нее вмиг перехватывает дыхание.

Алина не стала ждать, пока мы наберемся смелости.

Алина ждет нас в опустевшем холле, сидя в кресле с прямой спиной, будто давно репетировала это все перед зеркалом. Когда мы спускаемся втроем, она поднимается навстречу с папкой в руках — спокойная, собранная, страшная в своей ледяной сдержанности.

— Наконец-то, — говорит она, глядя не на меня, а на Льва и Марка по очереди, с тем выражением, с каким смотрят на давних должников. — Я уж думала, снова смолчите. Как всегда.

— Алина, не надо, — глухо произносит Лев.

Я впервые вижу его настолько потерянным: весь его ледяной контроль рассыпается прямо у меня на глазах.

— Не надо? — она невесело усмехается, и в этом смехе столько застарелой боли, что даже мне, посторонней в их истории, становится не по себе. — Не надо было полтора года назад, Лев. А теперь, извини, надо. Потому что я молчать, глядя, как эту схему прогоняют по новой девочке, я не собираюсь.

Она поворачивается ко мне, и ее голос неожиданно смягчается. Не из сочувствия, кажется, а из какой-то мрачной солидарности.

— Злата, да? Присядь. Стоять совсем не обязательно, когда услышите все.

Я сажусь, потому что ноги у меня и правда уже подкашиваются. Лев с Марком остаются стоять — оба бледные, оба будто окаменевшие, оба впервые в жизни не находящие слов, чтобы себя защитить…

— Ставка, о которой ты знаешь, родилась не в этом сезоне, — начинает Алина, открывая папку. — У этих двоих есть традиция. Выбирают девушку, которая приглянулась обоим. Договариваются добиваться ее вместе, соревнуясь, кто окажется быстрее и убедительнее. А после того, как приз получен, синхронно остывают. Оба сразу. Без объяснений, без прощаний, будто по команде. Полтора года назад этим призом была я…

Она протягивает мне распечатку.

Я вижу переписку между Львом и Марком. Циничную, короткую, ужасающе будничную.

«Она наша, если выиграем полуфинал»

«Идет, только не сливайся в этот раз»

«Через месяц заскучаем, как обычно»

Дата — почти двухлетней давности. У меня внутри что-то холодеет настолько резко, что я почти физически чувствую этот холод, разливающийся от груди по всему телу.

— Это было раньше, — хрипло произносит Марк, делая шаг вперед. — Алина, клянусь, с ней все по-другому…

— Конечно, по-другому, — перебивает она с горькой острой усмешкой. — Мне тоже так говорили. Причем этими же самыми словами, слово в слово. Я это точно помню, потому что записывала в дневник, как последняя дура, наивно надеясь, что когда-нибудь пригодится доказать себе, что не сошла с ума… Я хочу, чтобы у вас ничего не получилось в этот раз.

Она захлопывает папку и смотрит на меня в упор, ее голос теряет холодную выверенность, дрожит настоящей болью.

— Я не знаю, что там у вас уже произошло за эти месяцы, Злата. Может, и правда что-то настоящее могло случиться. Со мной, видит бог, поначалу тоже казалось, что все настоящее. Но план изначально был не про любовь. План был: добиться, получить, а потом красиво, синхронно исчезнуть, оставив тебя разбираться с этим в одиночку, как с досадным недоразумением. И они, — она снова смотрит на парней, — они оба знали это с первого дня. И оба молчали… Но в конечном итоге, они тебе испортят всю твою жизнь. Всю. Без преувеличения, всю.

В холле повисает тишина, оглушительная, ватная, в которой слышно только мое собственное слишком частое дыхание.

Я вспоминаю коридор у раздевалок. Себя, такую умную, такую взрослую, с планом и с объявлением про полотенца. Себя, которая думала, что перекрыла им кислород и закрыла вопрос…

Я тогда решила, что переиграла двух мальчишек. А я просто не знала правил.

— Это правда? — спрашиваю я наконец, глядя на Льва.

Почему-то именно от него мне важнее всего услышать ответ.

Он молчит слишком долго. Настолько долго, что молчание само становится ответом громче любых слов.

— Да, — произносит он наконец, и это единственное слово выбивает у меня из-под ног последнюю опору. — Да, Злата. План изначально был именно таким. Я не буду врать тебе еще раз, хватит с тебя. Но все, что случилось после, все, что я чувствую сейчас, не имеет никакого отношения к тому первому вечеру у раздевалки. Это правда. Клянусь тебе, это единственная правда, которая имеет значение…

— Значение имеет то, — говорю я, и голос у меня звучит на удивление ровно, хотя внутри все дрожит крупной неконтролируемой дрожью, — что вы оба с самого начала видели во мне не человека. Вещь, которую можно выиграть, а потом красиво списать со счетов, когда наскучит. И то, что где-то по пути вы, может, действительно начали чувствовать что-то настоящее, не отменяет того, с чего все началось.

— Злата…

— И не отменяет того, что вы оба месяцами смотрели, как я влюбляюсь, и молчали, потому что признаться было слишком неудобно.

— Пожалуйста, дай нам шанс объяснить, — Марк делает шаг ко мне, протягивая руку.

— Не трогай меня, — отступаю я, и голос у меня наконец срывается. — Просто не трогай меня сейчас.

Я поднимаюсь, чувствуя, как ноги едва держат, и иду к лифту, не оборачиваясь, хотя спиной чувствую два взгляда, полных отчаяния, и один — Алины — полный какой-то усталой невеселой правоты, которой она, кажется, совсем не рада.

В номере я запираю дверь на цепочку, сползаю по стене на пол и плачу так, как не плакала даже год назад, подписывая документы на опеку. Не от бессилия перед системой. А от того, что позволила себе, вопреки всякому здравому смыслу, поверить, что заслуживаю быть чьим-то выбором, а не чьей-то ставкой.

Автобус домой уходит завтра утром.

Дорога домой — самая долгая дорога в моей жизни. Я сижу у окна, специально выбрав место подальше от команды, и всю трассу смотрю на мелькающие за стеклом голые осенние поля, стараясь не думать ни о чем, что не касается расписания на следующую неделю.

Получается плохо. Получается настолько плохо, что к концу поездки у меня раскалывается голова, а глаза саднят от слез, которые я упрямо не даю себе выплакать при свидетелях.

Лев и Марк весь путь сидят порознь и оба избегают смотреть в мою сторону с той нарочитой аккуратностью, которая ранит больнее любого прямого взгляда…

Дома меня встречает Ника. Соскучившаяся, повисшая у меня на шее еще в дверях.

— Ты какая-то не такая, — тут же считывает она, отстраняясь и вглядываясь в мое лицо. — Что случилось?

— Просто устала, — вру я привычно.

Она, кажется, не до конца верит, но из деликатности не давит, за что я мысленно благодарю ее сильнее, чем когда-либо прежде.

Они приходят на третий день.

Я вижу их из окна кухни — обоих, у того самого фонарного столба, где когда-то стоял с букетом Ярик. Только у этих двоих в руках нет ничего. Просто стоят под моросящим дождем в куртках, промокших на плечах, и смотрят на мои окна.

Я стою за занавеской минут двадцать и честно надеюсь, что они уйдут. Они не уходят. На двадцать пятой минуте я беру ключи и спускаюсь вниз, потому что дальше это уже начинает походить на цирк, а мне тут еще жить…

— Вы оба уже промокли, — говорю я вместо приветствия.