— Никто не должен, Крылова. В этом и суть.

Он смотрит на меня серьезно, без тени привычного кокетства, и у меня в буквальном смысле подгибаются колени. Именно в этот момент, когда пауза становится опасно долгой, а расстояние — опасно коротким, я упираюсь ладонями ему в грудь и решительно отталкиваю его назад ровно настолько, чтобы снова начать дышать.

— Мне надо в стирку, — говорю я твердо.

— Ути-пути, — вздыхает Марк. — «Мне надо в стирку». Романтичнее не бывает.

— До свидания, Марк.

— До завтра, Крылова.

Я хватаю охапку полотенец и почти бегом вылетаю в коридор, чувствуя спиной его взгляд так же отчетливо, как вчера чувствовала взгляд Льва.

Оба, судя по всему, разыгрывают со мной одну и ту же партию, просто каждый на свой манер. Один через холодный расчет, спрятанный за ледяным взглядом, второй через тепло и обаяние, за которым, подозреваю, прячется точно такой же расчет, просто искуснее упакованный.

Я иду по коридору, прижимая к груди влажные полотенца, и честно проговариваю себе все, что положено проговорить в такой ситуации.

У меня дома сестра, которая на меня рассчитывает. У меня расписание на три недели вперед, которое кроме меня никто не выстроит. У меня две работы и курсовая. У меня решительно нет ни времени, ни права терять голову из-за двух смазливых пловцов.

Все это чистая правда. И все же дома, скинув куртку и рухнув на кровать прямо в одежде, я ловлю себя на том, что снова прокручиваю в голове оба момента — тепло чужой ладони на талии, тихий голос у самого уха, — и понимаю еще одну неприятную вещь. Мне это нравится.

Не они. Именно это — ощущение, что тебя заметили. Что ты не только расписание, стиральная машинка и человек, который знает, где лежат шапочки. Что кто-то смотрит на тебя как на девушку двадцати лет, а не как на функцию.

Последний раз меня так разглядывали, кажется, еще до опеки. До судов, справок и подсчета мелочи.

Так что да, я запрещаю себе улыбаться в потолок. Получается, если быть до конца честной, из рук вон плохо.

— Так, внимание все, — Гром Палыч хлопает в ладоши прямо посреди тренировки с такой силой, что звук разносится по бассейну эхом. — С понедельника едем на сборы. База на озере, десять дней, режим спартанский: подъем, бассейн, зал, снова бассейн, отбой. Готовимся к районным нормальное, а не как в прошлом году.

По бортику прокатывается гул. Кто-то стонет, предвкушая ранние подъемы, кто-то, наоборот, довольно потирает руки, а я стою с блокнотом наперевес и чувствую, как внутри неприятно холодеет.

— Крылова тоже едет, — добавляет Гром Палыч, даже не поворачиваясь в мою сторону. — Кто, по-вашему, будет расписание держать, форму стирать и автобусы бронировать? Я, что ли?

— Конечно, еду, — отзываюсь я как можно бодрее.

Внутри у меня в это время разворачивается полноценная логистическая катастрофа. Десять дней без Ники. Десять дней без смен в кафе. Десять дней, за которые нужно умудриться не просесть по деньгам и не оставить пятнадцатилетнего человека одного дольше, чем это разумно. Она у меня, конечно, самостоятельная до неприличия, но одно дело — вечер, и совсем другое — полторы недели.

Лев, вытираясь у бортика, ловит мой взгляд. На долю секунды, не больше, — и в его светло-серых глазах мне мерещится что-то похожее на понимание, будто он уже прочитал по моему лицу, что новость далась мне не так легко, как я пытаюсь показать.

Он ничего не говорит. Просто коротко кивает своим мыслям и отворачивается к полотенцу, а я мысленно ругаю себя за то, что вообще на него пялюсь.

Остаток дня проходит в беготне: собрать список медикаментов на десять дней, согласовать с администрацией базы количество мест, обзвонить родителей несовершеннолетних насчет разрешений. Когда последний парень уходит домой, а Гром Палыч, зевая, желает мне спокойной ночи и исчезает за дверью, я остаюсь одна в маленьком диспетчерском кабинете с горой бумаг на столе.

Часы показывают начало десятого, когда я наконец выдыхаю, глядя на аккуратные стопки, разложенные по папкам. Медицинские справки, страховки, согласия родителей, список инвентаря, смета на автобус. Голова гудит так, будто я весь день таскала не бумаги, а мешки с цементом.

Я откидываюсь на спинку стула и на секунду позволяю себе честно признать то, что гнала от себя весь день: работа эта не просто тяжелая, она изматывающая. Теперь я отлично понимаю, почему предыдущий ассистент продержался три недели. Это не «таскать бутылки с водой», как я наивно представляла на собеседовании. Это ответственность за здоровье, безопасность и логистику четырнадцати живых людей, помноженная на то, что каждый из этих четырнадцати искренне уверен, что именно его проблема сейчас самая срочная.

И все же где-то на дне этой усталости живет довольно приятное чувство. Я справляюсь. Со всем. Каждый день.

Телефон на столе оживает, засветившись именем «Марина админ», и я хватаю трубку со смесью вины и облегчения, потому что забыла ей набрать, как обещала.

— Злат, привет, извини, что поздно, — голос у Марины теплый и слегка усталый, как у человека, который сама только что закрыла смену. — Ты как вообще, не пропала? Третий день тебя в графике не вижу.

— Марин, привет, — я тру переносицу. — Прости, не успела написать. У меня вторая работа появилась, я тебе говорила, что буду искать еще одну подработку. Ассистентом в спортивной команде. И вот теперь еще на сборы едем на десять дней.

На другом конце повисает пауза, и я мысленно готовлюсь услышать что-то вроде «тогда выбирай одно место». Вместо этого Марина вздыхает совсем другим тоном — мягким, почти материнским.

— Слушай, я тебя терять не хочу. Может, придумаем что-то?

— В смысле?

— У нас ночные смены вечно некому закрывать, все от них нос воротят, а платят по двойному тарифу. Если у тебя со спортом освобождается время — хоть раз-два в неделю, хоть после сборов, — бери ночные. Я под тебя график подстрою. Ты надежная, я лучше буду тебя раз в неделю видеть, чем вообще потеряю.

Я чувствую, как к глазам неожиданно подступают слезы — глупые, совершенно не ко времени. Потому что эта простая человеческая забота о том, чтобы не потерять именно меня, а не удобного работника, отзывается в груди почти физической болью.

— Марин, спасибо, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Правда. Я вернусь на ночные, как только пойму свое расписание.

— Да не за что, Злат, — фыркает она. — Ты хорошая девчонка, тащишь на себе больше, чем должна в свои двадцать. Не пропадай только. И высыпайся хоть иногда, если получится.

— Не получится.

— Ну хоть иногда, — упрямо повторяет она, и мы прощаемся.

Я сижу еще несколько секунд, глядя в потемневший экран, и тут за спиной у меня скрипит дверь.

— Ты все еще здесь?

Я вздрагиваю так, что чуть не роняю телефон.

В дверях стоит Марк — уже переодетый в обычное, с мокрыми после душа волосами, зачесанными назад, с курткой на одном плече. Он окидывает взглядом гору бумаг, потом мое, судя по всему, совершенно измученное лицо.

— Гром Палыч сказал, ты тут уснешь, если не выгнать силой.

— Уже заканчиваю, — вру я, поспешно захлопывая ноутбук, хотя работы там еще непочатый край.

— Пошли, я тебя подвезу.

— Не надо.

— Надо, — говорит он тоном, не терпящим возражений, хотя произносит это с той самой легкой улыбкой, за которой у него всегда прячется куда больше настойчивости, чем кажется. — Поздно уже, автобусы через центр еле ходят, а ты выглядишь так, будто вот-вот заснешь стоя.

Спорить у меня нет сил. Я накидываю куртку и иду за ним, гадая при этом одну очень неприятную вещь: успел ли он услышать хоть кусок моего разговора с Мариной, пока стоял за дверью. Про две работы, про ночные смены, про то, насколько туго мне на самом деле сводить концы с концами.

В машине тепло и пахнет чем-то дорогим — не приторным одеколоном, а едва уловимым и очень мужским. Всю дорогу я украдкой поглядываю на его профиль, пытаясь понять по лицу, знает ли он больше, чем должен, но Марк выглядит абсолютно расслабленным, барабанит пальцами по рулю в такт музыке и ни словом не намекает.