Дома, за ужином из того, что нашлось в холодильнике, — не густо, если честно, — я сижу напротив Ники, которая болтает о школе, о новом репетиторе, о том, что учительница по литературе наконец-то оценила ее сочинение по достоинству. Я улыбаюсь и киваю в нужных местах, а внутри у меня идет все тот же лихорадочный подсчет.
Телефон весь вечер разрывается от звонков и сообщений. Лев, Марк, снова Лев, снова Марк.
Я не отвечаю. Не потому что мне все равно. Потому что если отвечу, вся броня, которую я с таким трудом выстроила заново за эту неделю, рассыплется в момент.
Я убираю телефон в дальний ящик стола, подальше от соблазна, и говорю себе то же самое, что говорила уже тысячу раз за последний год.
Справлюсь. Я всегда справляюсь.
Найду работу. Любую. Их полно — курьером, промоутером, снова официанткой, куда угодно. Просижу три месяца на минималках, потом выберусь. Я умею.
Я честно верю в это еще две с половиной недели.
Эпилог
Я не сразу понимаю, что со мной что-то не так.
Тошноту по утрам я списываю на нервы. Усталость — на бессонные ночи. Головокружение — на то, что последнюю неделю ем через раз, экономя каждую копейку до неизвестно когда.
Списываю, пока однажды утром, склонившись над раковиной, не понимаю, что месячных не было уже почти два месяца. Я, вечно все подсчитывающая, вечно все держащая под контролем, каким-то образом умудрилась этого не заметить…
Я стою над раковиной, вцепившись в ее края, и минуты три просто смотрю на свое отражение.
Нет, говорю я себе. Нет-нет-нет. У меня нет на это ресурса. Ни финансового, ни какого бы то ни было еще…
В аптеку я иду вечером, специально дождавшись, когда стемнеет. Глупо, по-детски стыдно перед случайными прохожими за то, что покупаю, но иначе я не могу.
Кассирша, немолодая женщина с добрыми усталыми глазами, пробивает тест молча, без единого лишнего вопроса, будто за свою жизнь повидала слишком много девушек с точно таким же затравленным лицом, чтобы удивляться. Только когда я забираю чек, говорит мне вслед негромко:
— Все будет хорошо, девочка.
Я киваю и выхожу, не оборачиваясь, потому что если обернусь — точно разревусь прямо в аптеке.
Дома я отправляю Нику спать пораньше под предлогом того, что мне нужно поработать над курсовой, запираюсь в ванной и делаю тест дрожащими руками. А потом сажусь на холодный кафельный пол, ставлю телефон перед собой и отсчитываю положенные минуты так, будто от них зависит вся моя оставшаяся жизнь.
Она и правда зависит. Первая минута тянется долго
На второй я успеваю мысленно посчитать: аренда, продукты, репетитор, ноль работ, ноль сбережений, пятнадцатилетняя сестра… Я успеваю посчитать это дважды и оба раза получить один и тот же ответ…
На третьей я поднимаю тест. Две полоски.
Четкие. Безжалостные. Без единого шанса на ошибку интерпретации.
— Боже мой, — говорю я вслух, в пустую ванную.
И это все, что я могу из себя выдавить. Я сижу на полу, наверное, минут двадцать, не в силах пошевелиться, глядя на полоски, которые только что перевернули всю мою жизнь, что я, как мне казалось, еще держала под контролем…
Беременная. Без обеих работ. С деньгами, которых едва хватит на следующий месяц. С сестрой, которая целиком зависит от меня. И без единого взрослого человека рядом, кто мог бы разделить со мной эту новость…
Я не знаю, чей это ребенок. Эта мысль накрывает меня следующей, обжигающе стыдной волной, и я утыкаюсь лицом в колени, зажимая рот ладонью, чтобы не разбудить Нику всхлипами, которые вырываются почти против воли. Телефон рядом со мной вспыхивает экраном.
«Злата, возьми трубку. Пожалуйста»
Я смотрю на это сообщение долго. Достаточно долго, чтобы успеть представить, как я нажимаю «вызов», как говорю два слова, как через двадцать минут они оба стоят у меня в коридоре, мокрые, растерянные, и что-то решают.
Может быть, они бы даже мне помогли…
А потом я переворачиваю телефон экраном вниз. Нет.
Не потому что я хочу их наказать. Не из гордости и не назло.
Я помню, как они говорили это искренне. Что готовы все исправить. И помню, что за все это время ни один из них ни разу не сказал мне правду первым — всегда только после того, как ее сказал кто-то другой…
А еще я точно слышала, и не раз, что они вообще не готовы к серьезным отношениям и к детям…
За дверью ванной скрипит половица.
— Злат? — тихо зовет Ника. — Ты чего там так долго?
— Сейчас, — говорю я и слышу, что голос у меня совсем не мой.
Она молчит секунду.
А потом дверь приоткрывается и Ника заходит внутрь. Смотрит на меня, сидящую на полу.
Смотрит на тест у меня в руке. Я вижу, как она бледнеет, как открывает рот, чтобы что-то спросить, и как передумывает.
Она молча садится рядом на пол, поджав под себя ноги. Берет меня за руку.
И сидит так, пока я реву на холодном кафельном полу, потому что она у меня умная девочка и понимает: сейчас никакие вопросы не нужны.
А мне так страшно и плохо, что хочется вскрыться. Наверное, мне не было так плохо, когда отец нас обоих исколошматил и оставил шрамы на наших телах. Или когда я понимала что Ника у родителей не может находиться и при этом не могла ничего сделать…
— Мы справимся, — говорит она наконец, тихо, куда-то мне в макушку.
— Ник…
— Даже не думай делать аборт. Мы. Справимся, — повторяет она с той упрямой непреклонностью, с какой я год назад говорила это ей самой в комнате для заседаний по опеке. — Ты меня вытащила. Теперь моя очередь. Я не знаю пока как, но моя…
Я обнимаю ее и реву еще сильнее.
Уже потом, ночью, когда Ника наконец засыпает, я сижу на кухне за столом с отколотым уголком столешницы и смотрю на тест, лежащий передо мной на клеенке. Две полоски.
У меня нет работы. У меня нет плана. Мне двадцать лет, у меня есть пятнадцатилетняя сестра, восемь тысяч на карте и беременность, о которой не знает ни один человек на свете, кроме нас двоих…
Ну уж нет.
Мы справимся с этим.
