Он низко и глухо стонет мне в рот и целует уже по-другому. Глубже. Жаднее. Язык скользит, исследуя, требуя ответа, и я отвечаю. Отвечаю всем телом. Прижимаюсь ближе, чувствую, как твердеет он сквозь одежду, как горячо дышит мне в губы.

— Злата… — выдыхает он. И в том, как звучит мое имя в его голосе — впервые без единой льдинки, только хрип и жажда, — столько всего, что у меня подгибаются колени.

— Дверь, — шепчу я едва слышно. — Закрой дверь.

Он смотрит еще секунду, проверяя. Увидев ответ в моих глазах, поворачивает щеколду одним движением, не отпуская меня другой рукой ни на мгновение. Печка за нашими спинами трещит, разгоняя по маленькой комнате тепло, которое впервые за долгое время не имеет никакого отношения к хлорке, расписаниям и чужим проблемам.

Он прижимает меня спиной к двери. Целует уже не осторожно — жадно, глубоко, будто хочет выпить весь воздух из моих легких. Руки скользят под мою кофту, горячие ладони ложатся на талию, поднимаются выше, касаются кожи под бюстгальтером. Я вздрагиваю, когда его большие пальцы проводят по нижней линии груди, и он сразу замечает. Останавливается, дышит тяжело, смотрит в глаза.

— Можно? — тихо спрашивает.

Я киваю. Не могу выговорить ни слова.

Он стягивает с меня кофту медленно, почти благоговейно. Бросает на стул. Раздевает дальше… бюстгальтер, джинсы, белье, и каждый раз останавливается, чтобы поцеловать открывшуюся кожу. Губы на ключице. На внутренней стороне запястья. На животе, чуть ниже пупка. Я дрожу. Не от холода.

Когда я остаюсь совсем голой, он просто смотрит. Долго. Молча. Глаза темные, почти черные в полумраке.

— Боже… — выдыхает он. — Ты…

Не заканчивает. Просто подходит ближе и целует снова. Уже не сдерживаясь. Руки гладят, сжимают, исследуют. Одна ладонь скользит вниз, между бедер, и я всхлипываю, когда пальцы находят влагу. Он стонет мне в шею, будто это его самого пронзает.

— Ты такая…

Он снимает свою толстовку одним движением. Потом штаны. Я вижу его — твердого, тяжелого, и внутри все сжимается от предвкушения. Он поднимает меня, я обхватываю его ногами, и он несет меня к узкой кровати. Кладет на спину, нависает сверху, целует грудь, берет сосок в рот, посасывает, слегка прикусывает — и я уже не могу молчать. Стону, выгибаюсь, цепляюсь за его плечи…

Он спускается ниже. Целует живот, внутреннюю сторону бедер, и потом касается языком. Медленно и горячо. Он облизывает, втягивает, кружит, и я теряю счет. Руки сами впиваются в его волосы, бедра дрожат, и когда оргазм накрывает, я кусаю губы, чтобы не кричать слишком громко.

Он поднимается, целует меня в губы и входит медленно, сантиметр за сантиметром. Я чувствую, как растягивает, как заполняет до предела. Когда он оказывается во мне полностью, мы оба замираем. Дышим. Смотрим друг на друга.

— Злата… — снова шепчет он. Голос сорванный. — Боже, как ты…

Он начинает двигаться. Сначала медленно, глубоко, почти нежно. Каждый толчок — до конца. Я чувствую его всем телом. Потом темп нарастает. Он берет сильнее, жестче, но все равно будто контролирует каждое движение, будто боится сделать больно. Я поднимаю бедра навстречу, впиваюсь ногтями в его спину, и он наконец отпускает себя. Утыкается мне в шею и низко стонет. Кровать скрипит. Печка трещит. Я уже не сдерживаю голос — стону его имя, прошу еще, сильнее…

Второй оргазм накрывает внезапно, жестко, и я сжимаюсь вокруг него так сильно, что он рычит и кончает следом дрожа всем телом и едва выйдя из меня…

Мои руки гладят спину, бедра… он целует мои ключицы и шею..

Той ночью я узнаю, что Лев Северин умеет быть невероятно, оглушительно нежным, и одновременно жадным, горячим, почти звериным. Узнаю, что его руки, такие уверенные и резкие в воде, здесь, в темноте маленькой комнаты, становятся почти благоговейными. Узнаю, что когда он шепчет мое имя между поцелуями и толчками, у меня внутри что-то окончательно переворачивается…

Мы занимаемся любовью еще дважды до рассвета. Медленнее. Глубже. Словами и без них. Он целует каждую родинку, каждый мой шрам, каждую линию. Я засыпаю под утро, уткнувшись лицом в его плечо и слушая, как ровно бьется его сердце. Последняя мысль, с которой я проваливаюсь в сон, до смешного проста.

У меня был такой хороший план.

Наверное, хорошо, что он с треском провалился…

Лев

Я не умею проигрывать. Это не прикольная фраза и не спортивная бравада — это диагноз, который мне поставили еще в двенадцать, когда я впервые разбил в кровь костяшки о бортик после того, как уступил заплыв мальчишке на голову выше себя. Отец сказал тогда:

«Проигрывать можно один раз. Дальше работай так, чтобы это не повторилось».

Я работал. Три года без поражений в личном зачете — не потому что повезло, а потому что я давно перестал позволять себе роскошь в виде расслабления.

Сегодня ночью я впервые за очень долгое время не контролировал вообще ничего. Она спит у меня на плече, и я лежу без движения, боясь дышать слишком часто, и смотрю в низкий потолок домика, слушая, как за окном шумит ветер, а внутри у меня медленно рассыпается на части все, что я выстраивал последние два месяца.

В тот вечер, когда моя бывшая стояла в дверях моей квартиры с чемоданом и сказала, что нашла кого-то, «кто хотя бы иногда способен на нормальные человеческие эмоции», и закрыла дверь так тихо, что это было страшнее любого крика… Я…

Я тогда полгода собирал себя по кускам, притворяясь перед командой, что ничего не изменилось. В какой-то момент это собирание превратилось не в заживление, а в броню. Я решил, что раз чувства делают человека уязвимым, я просто перестану их себе позволять. Буду брать то, что хочу, ровно столько, сколько хочу, и уходить первым, прежде чем кто-то успеет уйти от меня.

Марк знал об этом лучше всех. Он видел, как я менялся, и вместо того чтобы остановить — а он мог, если бы захотел, — решил, что раз я все равно иду по этой дорожке, то пусть хотя бы не иду по ней в одиночку.

Так у нас появилась игра. Простая, циничная, работавшая безотказно: выбираем цель, добиваемся вместе, соревнуясь, кто окажется убедительнее, — а потом, добившись, остываем одновременно, и теряем к ней интерес. Раз, другой, третий… Я даже не помню имен. Не потому что их было много, а потому что я специально запрещал себе их запоминать.

Так не больно.

Алина Реброва была последней перед долгим перерывом. Одна из новых помощниц тогда так же попала под раздачу…

Все и тогда прошло по плану. Все, кроме одного: она восприняла это всерьез. Плакала у меня под дверью раздевалки так, что даже Гром Палыч потом месяц мрачнел при виде меня.

Я тогда сказал себе, что это ее проблема. Что она не должна была влюбляться в человека, который честно предупреждал о правилах игры, которых она даже не знала.

Удобная ложь. Я в нее почти поверил…

А потом появилась Крылова с баулом формы на плече и абсолютно неприступным лицом, и я, увидев ее впервые через стекло смотровой, ощутил тот же самый холодный азарт. Новая цель. Новое соревнование. Еще одна победа, которую можно занести в список и забыть.

Я предложил Марку ставку в тот же вечер. По привычке. На автопилоте.

Только вот расхотеть или остыть не вышло даже сейчас, когда я вроде как выиграл. С каждым «время?», брошенным ей у бортика, с каждым разом, когда она чеканила ответ без запинки, глядя на меня без страха, план рассыпался кусок за куском. Я слишком поздно заметил, что уже не притворяюсь равнодушным, а действительно жду семи утра только ради того, чтобы увидеть, как она входит в бассейн…

А потом она нас услышала. И вместо того чтобы устроить сцену, за неделю выстроила вокруг себя оборону, которую я, при всем своем опыте просчитывать соперника, не смог пробить вот так срагу.

Я должен был остановить ставку в тот же вечер. Сказать Марку забыть.

Не сказал. Отчасти из гордости: признать перед лучшим другом, что я второй раз в жизни теряю контроль, оказалось страшнее, чем я готов был признать даже себе. Отчасти потому, что где-то на дне этой брони еще живет тот самый двенадцатилетний мальчишка, который так и не научился отступать на середине пути…