— Потянешь, — отрезает Гром Палыч с уверенностью человека, который уже посмотрел мое будущее. — Я четверть века беру студентов на эту должность и с первой минуты вижу, кто сломается через неделю, а кто выдержит сезон. Ты из вторых. У тебя взгляд собранный. Как у моих ребят перед стартом.

Я не спрашиваю, что именно он там разглядел. Подозреваю, что ответ мне не понравится, потому что собранность эта появилась у меня не от хорошей жизни, а ровно с того года, когда расслабляться стало нельзя.

— Я согласна, — говорю я.

И это чистая правда, причем не только из-за денег.

Я вообще довольно спокойно отношусь к тому, что моя жизнь выглядит как расписание завода. Учеба, кафе, теперь еще бассейн, между ними Ника, ее домашка, ее настроение и ее вечное «мне ничего не надо». Меня иногда спрашивают, не тяжело ли. Тяжело, конечно. Но у меня в голове с детства сидит одна очень простая арифметика: сколько вложишь, столько потом и вынешь. Не сразу. Не через месяц. Но вынешь.

Мне двадцать. У меня впереди целая жизнь, в которой я планирую спать по восемь часов, ездить в отпуск и покупать куртку, не глядя на ценник. И вот за эту жизнь я сейчас плачу вперед — недосыпом, хлоркой и четырнадцатью комплектами чужой формы.

Меня это, если честно, устраивает.

— Вот и славно! — Гром Палыч хлопает в ладоши так громко, что я вздрагиваю. — Пошли, познакомлю с командой, пока не разбежались.

Он ведет меня по коридору к смотровому окну, из которого весь бассейн виден как на ладони — огромная чаша бирюзовой воды, свистки, брызги, взлетающие фонтаном каждый раз, когда очередной парень выпрыгивает за мячом. Я прилипаю к стеклу почти против воли.

Команда оказывается именно такой, какой я представляла себе элиту универа, только внушительнее. Рыжий парень с веснушками гогочет так, что слышно через стекло, и обрызгивает соседа с ног до головы. Рядом — гора мышц, которая перемещается по воде с неторопливостью ледника. Тощий парнишка лет восемнадцати суетливо гребет к бортику под насмешливые крики старших.

— Дэн, Богдан и Тема, — комментирует Гром Палыч. — Первый болтает, второй молчит, третий пока боится.

Но взгляд у меня цепляется за двоих, стоящих чуть в стороне от общей суматохи, у самого бортика. И от одного взгляда на них у меня пересыхает в горле.

Первый — высокий, с плечами, которые сужаются к талии так резко, что кажется, будто его чертили по линейке. Мокрая кожа блестит под лампами, темные волосы облеплены после заплыва, скулы резкие, почти хищные, а глаза светло-серые и абсолютно ледяные. Он смотрит на воду с таким сосредоточенным холодом, что я чувствую этот взгляд даже сквозь толстое стекло. Он не улыбается. И почему-то именно это цепляет сильнее любой улыбки.

— Это Лев, наш капитан, — с гордостью комментирует Гром Палыч. — Три года без поражений в личном зачете. Характер тяжелый, но результат говорит сам за себя.

Второй ниже на пару сантиметров и сложен иначе — он такой же широкий и большой, но как будто более гибче. Темно-русые волосы вьются от воды и падают на лоб, а когда он смеется над шуткой рыжего, все лицо освещается так открыто и заразительно, что у меня самой дергаются уголки губ, хотя я слышу его впервые в жизни.

У него ямочки. Настоящие, глубокие, совершенно соблазнительные ямочки, из-за которых даже самая наглая ухмылка выглядит обезоруживающе.

Капли воды стекают по его шее к ключицам, и я ловлю себя на том, что слежу за этим уже неприлично долго.

— А это Марк, вице-капитан, — Гром Палыч усмехается уже теплее. — Разгильдяй редкостный, зато вода его любит так, будто он в ней родился. И девчонки, само собой, тоже… любят…

— Заметно, — бормочу я, отлипая наконец от стекла.

И, конечно, ровно в эту секунду тренировка заканчивается. Команда шумной мокрой толпой вываливается к бортику, а через полминуты дверь смотровой распахивается, и внутрь заходят те самые двое — все еще вытирая волосы полотенцами, все еще пахнущие хлоркой.

— Гром Палыч, это новая? — Марк замечает меня первым, и его взгляд скользит по мне сверху вниз с таким откровенным, ничуть не смущенным любопытством, что мне хочется одновременно съежиться и вскинуть подбородок повыше.

— Знакомьтесь, — Гром Палыч хлопает меня по плечу с видом человека, представляющего команде секретное оружие. — Злата, наш новый ассистент. Отныне все жалобы на расписание к ней. Ко мне не надо. Меня бы вообще больше не трогать, и я бы отдохнул от вас…

— Очень приятно, — Марк протягивает руку и, когда я ее пожимаю, задерживает мою ладонь на секунду дольше положенного. — Надеюсь, ты выносливее предыдущей. Она продержалась три недели.

— Я выносливее, чем выгляжу, — отвечаю я, стараясь звучать спокойно, хотя от близости обоих у меня почему-то сбивается дыхание.

Лев руки не протягивает. Он просто смотрит на меня своим прямым изучающим взглядом, каким, наверное, оценивают соперника на старте, и роняет одно слово:

— Посмотрим.

Одно слово. А звучит так, будто он уже вынес какой-то приговор, содержание которого мне пока знать не положено.

— Ну что, Крылова, — Гром Палыч смотрит на меня с прищуром, в котором мне мерещится что-то подозрительно похожее на понимание. — Выходишь завтра?

— Выхожу, — киваю я.

Посмотрим еще, кто из нас тут выносливее.

Будильник вырывает меня из сна в половине шестого, и первая мысль, которая приходит вместе с этим кошмарным звуком, — что Гром Палыч ни капли не преувеличил. За окном темно, город спит, и вылезать из-под одеяла почти физически больно.

Я на цыпочках прохожу мимо комнаты Ники, выпиваю кофе почти залпом, обжигая язык, и натягиваю первую попавшуюся толстовку, потому что красоваться сегодня решительно не перед кем и незачем.

В семь ровно я вхожу в спортивный комплекс ощущая себя так, словно иду не на работу, а на войну, к которой не успел подготовиться. Воздух здесь утром другой — резкий, концентрированный, будто хлорка за ночь настоялась, — и от одного вдоха у меня немедленно проясняется в голове.

Паника, впрочем, оказывается лишней.

Расписание я выстраиваю за час: четыре тренировки в день, три автобуса на выезд через неделю, бронь бассейна на воскресенье. Легко — потому что человек, который полгода складывал смены в кафе так, чтобы хватило и на аренду, и на тетради сестре, может составить расписание чего угодно с закрытыми глазами. К обеду я знаю по именам всех четырнадцать, различаю их голоса через стену раздевалки и умудряюсь выбить у отеля на выезде скидку, о которой прошлый ассистент даже не заикался.

— Крылова, ты богиня, — резюмирует Гром Палыч, заглядывая в мой блокнот. — Первый день, а уже разложила то, на что у меня уходила неделя.

— Просто привыкла разбираться с хаосом кардинально, иначе он будет везде… — пожимаю плечами я.

Это чистая правда. Откуда именно у меня такой богатый опыт разгребания чужого хаоса, я, конечно, не уточняю.

Днем выясняется, что должность моя подразумевает не только бумажки. К обеду нужно отвезти сумку с медикаментами юниорам на соседнюю площадку, разнять Дэна с Богданом, которые спорят из-за очередности чего-то, что я так и не смогла идентифицировать, и найти запасные шапочки, которые кто-то очень надежно спрятал.

После обеда я стою с секундомером на бортике и замеряю время заплывов. Лев проплывает очередную стометровку, выныривает ровно у бортика, стягивает очки на лоб и бросает коротко:

— Время?

— Пятьдесят восемь и четыре, — чеканю я без запинки.

Он смотрит на меня секунду дольше, чем нужно, и в его глазах мелькает что-то похожее на одобрение.

— Хорошо, — говорит он и уходит под воду.

Я стою с секундомером и почему-то улыбаюсь как дура.

К вечеру, когда последняя тренировка заканчивается и парни шумно расползаются по раздевалкам, я иду проверить душевые. Просто убедиться, что краны закрыты и никто не бросил на полу полотенце, на котором завтра кто-нибудь непременно навернется.