— Они же друзья с детства, — говорю я, чувствуя, как внутри зарождается тревога. — В этом нет ничего странного.

— Конечно, нет, — легко соглашается она, и ее губы растягиваются в улыбке, которая почему-то совсем не похожа на улыбку. — Спроси их как-нибудь про ставку, милая. Просто из любопытства.

Внутри у меня все обрывается.

— Про ставку я знаю, — говорю я ровно.

Она поднимает брови.

— Правда? — и вот тут в ее голосе впервые появляется что-то, похожее на удивление. — И что тебе рассказали?

— Что если они выиграют районные, я приду на вечеринку королевой вечера, — говорю я.

Алина смотрит на меня несколько секунд молча.

А потом смеется. Тихо, невесело, прикрыв рот ладонью.

— Королевой вечера, — повторяет она. — Господи. Они даже формулировку не поменяли…

— В смысле?

— В прямом, милая. — Она перестает смеяться так же внезапно, как начала, и смотрит на меня уже совсем иначе — без злорадства, с какой-то тяжелой, усталой жалостью, от которой мне становится по-настоящему страшно. — Спросите, с чего эта ставка началась изначально. Не в этом сезоне. Раньше. Может, вам расскажут. А может, снова будут молчать.

Она уходит прежде, чем я успеваю сказать хоть слово, растворяясь в толпе болельщиков, а я остаюсь стоять у бортика с ощущением, будто мне только что аккуратно, хирургически точно всадили в грудь зерно сомнения, которое явно будет только прорастать…

Слова крутятся в голове весь остаток вечера. Пока команда празднует. Пока Гром Палыч произносит речь про то, как гордится каждым. Пока автобус везет нас в гостиницу под нестройное счастливое пение хором.

Я нахожу Льва в коридоре, когда все расходятся по номерам. Он стоит у окна, глядя в темноту, и по напряжению в его плечах я понимаю, что он тоже видел как я общалась с этой девушкой.

— Лев. Кто такая Алина?

Он поворачивается ко мне, и впервые за все время нашего знакомства я вижу на его лице что-то, отдаленно похожее на панику.

— Это долгий разговор, — говорит он, и голос у него непривычно тихий. — Не здесь. Не сегодня, ладно? Дай мне… дай нам с Марком один день. Мы все расскажем. Обещаю…

— Вы оба сегодня ведете себя странно, — говорю я, чувствуя, как тревога разрастается, цепляясь за каждую недосказанность. — Что происходит, Лев?

Он молчит несколько долгих секунд, будто взвешивает каждое слово, а потом делает шаг ближе и берет мое лицо в ладони с такой осторожностью, будто боится, что я рассыплюсь.

— Происходит то, — говорит он тихо, — что я, кажется, впервые в жизни по-настоящему боюсь тебя потерять. И этот страх мешает мне сделать то, что я обязан был сделать еще неделю назад.

— Что именно?

— Сказать тебе правду, — отвечает он.

И в его обычно ледяных глазах сейчас столько неприкрытой боли, что у меня самой сжимается сердце.

— Всю. Без остатка. Просто не сегодня, Злата. Пожалуйста. Дай мне еще один день, чтобы собраться и сделать это правильно, а не второпях в гостиничном коридоре, потому что ты испугалась слов случайной девушки на трибуне.

Что-то в его голосе — усталое, искреннее, надломленное — заставляет меня кивнуть, хотя каждая клеточка моего тела кричит, что настаивать нужно именно сейчас.

— Один день, — соглашаюсь я. — Но потом правда. Вся, Лев. Я устала от недосказанностей…

— Обещаю, — говорит он и целует меня в лоб с такой нежностью, что тревога на мгновение отступает.

Хотя где-то на самом дне этой нежности я теперь безошибочно чувствую что-то похожее на прощание.

Той ночью я долго не могу уснуть, прокручивая в голове слова Алины, взгляд Льва, странную серьезность Марка. А когда сон наконец меня забирает, снится мне вода. Много воды, бассейн без дна, и я плыву в темноте, не зная, в какую сторону берег. И с двух сторон от меня плывут двое, оба зовут меня по имени, и я не могу понять, зовут ли они меня, чтобы спасти или утащить на самое дно…

Завтра, думаю я, проваливаясь наконец в тревожный сон. Завтра я узнаю все.

Я еще не знаю, что этому «завтра» суждено растянуться на самый долгий день в моей жизни.

Марк

Закрытие турнира проходит в банкетном зале при спорткомплексе: накрахмаленные скатерти, неловкая музыка из колонок, организаторы в костюмах, вручающие кубки под вежливые аплодисменты. И весь вечер я не могу отделаться от ощущения, что мы с Львом сидим на бомбе с часовым механизмом, который вот-вот сработает.

Мы договорились рассказать ей правду сегодня. Еще утром, встретившись в коридоре гостиницы оба с одинаковыми темными кругами под глазами, договорились твердо, без права на отступление. После банкета. Вместе. Всю правду, целиком, какими бы жалкими мы после этого ни выглядели в ее глазах.

Но за столом, наблюдая, как она смеется над очередной шуткой Дэна, как подкладывает Теме добавку салата, потому что «мальчик совсем не ест», как то и дело ловит мой взгляд через весь зал и застенчиво отводит глаза, — я чувствую, как решимость медленно выходит из меня, будто песок сквозь пальцы.

Потому что я знаю, чем закончится этот разговор. Я слишком хорошо себе это представляю: недоверие в ее глазах, боль, и, вполне вероятно, финал всего того хрупкого и невозможного, что успело уже случиться между нами тремя…

— Ты не ешь, — тихо замечает она, оказавшись рядом со мной, когда я в очередной раз просто гоняю вилкой салат по тарелке.

— Не голоден, — вру я, отставляя тарелку.

— Марк... — она смотрит на меня внимательно, слишком внимательно для человека, который вроде как должен веселиться на банкете. — Вы со Львом весь день ходите так, будто идете не на награждение, а на казнь. Что бы это ни было, просто скажите. Я справлюсь. Я всегда справляюсь…

Она произносит это с такой простой, обезоруживающей уверенностью в собственной силе, что у меня внутри что-то болезненно переворачивается. Потому что именно эта ее уверенность, эта привычка справляться в одиночку с чем угодно, и есть то, что мы со Львом с самого начала могли безжалостно использовать…

Банкет заканчивается ближе к полуночи. Команда шумно разбредается по номерам праздновать до утра, Гром Палыч, вопреки обыкновению, делает вид, что не замечает початую бутылку шампанского в руках у Дэна, — а я нахожу Льва в опустевшем коридоре, и мы вдвоем идем к ее номеру.

Она открывает дверь в домашней пижамке, с распущенными волосами, и, увидев нас двоих сразу, вопросительно приподнимает брови.

— Похоже на делегацию, — говорит она с попыткой пошутить, хотя в глазах у нее уже плещется тревога.

— Можно войти? — спрашивает Лев, голос у него непривычно неуверенный для человека, который обычно не задает вопросов, а ставит перед фактом.

Она молча отступает, впуская нас обоих, и дверь закрывается с тихим щелчком, отсекая весь остальной мир.

Мы садимся: она на край кровати, мы с Львом напротив, на двух неудобных гостиничных креслах. Я открываю рот, чтобы начать, чтобы наконец произнести вслух то, что репетировал весь вечер, но вместо заготовленных слов из меня вырывается совершенно другое:

— Я не знаю, как это сказать так, чтобы не разрушить все, что между нами есть. Поэтому просто скажу как есть, а там как получится.

Она молчит, сцепив пальцы на коленях, и по ее напряженной позе я вижу: она уже готовится к худшему.

— Все началось с игры, — говорю я, и слова даются мне тяжелее, чем любой финальный бросок за всю мою карьеру. — Циничной, глупой игры, которую мы придумали после того, как Льва бросила девушка, с которой он был в серьезных отношениях.

— Стоп, — тихо перебивает она, и голос у нее дрожит. — Про ставку я же все знаю.

— Это было не все, — хрипло вставляет Лев, и я вижу, чего ему стоят следующие слова. — Королева вечера — прикрытие. То, что мы сказали тебе, потому что не решились сказать правду сразу. На самом деле правила были жестче. Гораздо жестче.

Злата медленно бледнеет.

— Какие правила? — спрашивает она едва слышно.