И тогда я опускаю руку.

Обхватываю его ладонью — горячего, скользкого от воды и того, что осталось после первого раза. Медленно провожу вверх-вниз, большим пальцем касаясь чувствительной головки. Марк резко выдыхает, упирается ладонями в стену по обе стороны от моей головы и закрывает глаза.

— Злата… — голос у него уже совсем другой. Сорванный. — Если продолжишь так…

Я продолжаю. Сжимаю чуть сильнее, двигаю рукой в том ритме, который, кажется, сводит его с ума. Он стонет уже не сдерживаясь — низко, протяжно, и каждый раз, когда мой палец скользит сверху, его бедра слегка дергаются навстречу.

— Ты… сводишь меня… — он не может договорить. Целует меня жадно, кусает нижнюю губу, а руки дрожат на стене. — Еще… вот так… да…

Я ускоряю движения. Вода барабанит по плечам, стекает между нами, и я чувствую, как он становится еще тверже, как напрягаются мышцы живота. Он больше не может стоять ровно — прижимается лбом ко мне в плечо и глухо, почти жалобно стонет мое имя.

— Сейчас… сейчас…

Я не останавливаюсь. Смотрю, как он кончает мне в руку — сильно, долго, с низким рыком, который вибрацией проходит по всему его телу. Семя смешивается с водой, стекает по моим пальцам, и он дрожит еще несколько секунд, прежде чем снова может дышать ровно.

Когда он открывает глаза, в них уже нет ни тени прежней легкости — только чистая, темная жажда.

— Моя очередь, — хрипло говорит он.

Опускается на колени прямо под струями. Разводит мои ноги, целует внутреннюю сторону бедра и потом — язык. Горячий, уверенный, жадный. Он облизывает, втягивает, кружит вокруг клитора, и я уже не могу стоять. Цепляюсь за его мокрые и огромные плечи, стону, не сдерживаясь. Когда оргазм накрывает, ноги подкашиваются, и он успевает подхватить меня, прижимая к себе.

Потом он поднимается, разворачивает меня лицом к стене и входит снова — уже медленнее, глубже, с той самой нежностью, которую я не ожидала от него в этот момент. Руки обхватывают грудь, губы целуют мокрый затылок, и он шепчет между толчками:

— Ты прекрасная… Такая… Я так долго… так чертовски долго хотел…

Мы кончаем почти одновременно. Он внутри меня, я — сжимаясь вокруг него, и на несколько долгих секунд мир сужается только до горячей воды, его дыхания на шее и того, как идеально наши тела совпадают.

Позже, уже в кровати, вытертые и слегка обессиленные, он притягивает меня к себе, устраивает голову у себя на груди и тихо смеется. Снова этот теплый смех… Он согревает меня.

— Ну вот, — шепчет он мне в волосы. — А я обещал себе, что буду держать дистанцию.

Я молча целую его в ключицу. Он гладит мою спину медленными, ленивыми движениями.

Той ночью я узнаю, что можно хотеть двоих одновременно. Не потому что не способна выбрать, а потому что каждый из них дал мне то, чего я не находила ни в ком другом за всю свою короткую, вечно занятую жизнь.

Я не чувствую вины.

Я чувствую только страх. Оттого что рано или поздно мне придется объяснить это чувство не только себе, но и им обоим одновременно.

Лев

Я слышу через стену. Не специально — гостиничные стены здесь тонкие, как бумага, а слух у меня всегда был обострен настолько, что тренеры других сборных в свое время шутили, будто я слышу, как судья задумывается о свистке еще до того, как подносит его к губам.

Я слышу голос Марка. Слышу тишину, которая говорит громче любых слов…

А потом слышу то, от чего у меня внутри все сворачивается в тугой ледяной узел, — тишину другого рода. Ту, что бывает только между двумя людьми, для которых в этот момент не существует больше никого на свете…

Я не выхожу. Не стучу в стену, не иду разбираться. Я лежу без движения, глядя в потолок, и впервые за много лет чувствую то, что не имеет никакого отношения к спортивным поражениям.

Чистую, отравляющую ревность. Но и еще… Я не имею права злиться. Мы друг другу никьо

Утром я нахожу Марка в тренажерном зале гостиницы. Он делает вид, что разминается перед финалом, но по тому, как резко он замирает, увидев меня в дверях, ясно: он тоже не спал.

— Нам нужно поговорить, — говорю я, закрывая за собой дверь.

— Лев, я…

— Не начинай, — перебиваю я жестче, чем собирался. Голос срывается на ту самую ледяную ровность, которая обычно заставляет соперников замирать. — Я не спрашиваю о том, что случилось у вас вчера. Я спрашиваю, что мы теперь, черт возьми, будем с этим делать…

Марк молчит несколько долгих секунд, глядя на меня с той необычной для него серьезностью, которая появляется, только когда шутки заканчиваются по-настоящему.

— Я не собираюсь извиняться за то, что чувствую, — говорит он наконец, в его голосе впервые за долгое время я слышу не легкость, а твердость, о которой прежде не подозревал. — Ты знаешь меня двенадцать лет, Лев. Знаешь, что я никогда, ни разу, не пытался у тебя что-то отнять. Но это другое. Она не вещь, которую можно поделить по-братски или уступить, потому что ты был первым…

— Я не об этом, — рычу я, хотя часть меня прекрасно понимает, что именно об этом, просто произнести это вслух невыносимо унизительно. — Я о том, что мы оба ей врем. Оба. Мы оба должны быть с ней более искренни и признаться, что для нас это уже чуть больше чем просто… спор…

Марк бледнеет.

— Я думал об этом каждый день, — тихо признается он. — Каждый чертов день. Но как ты себе это представляешь? Подойти и сказать: «Кстати, помнишь о том споре? Так вот, изначально план был затащить тебя в постель и красиво слиться, потому что мы так делаем со всеми, кто нам нравится больше недели»? Ты правда думаешь, что после такого у нас останется шанс хоть на что-то?

— Я думаю, — говорю я, чувствуя, как в груди становится тесно от того, насколько же мы оба одинаково трусливы, — что чем дольше мы молчим, тем страшнее будет, когда она узнает. А она узнает, Марк. Такие вещи всегда всплывают. Особенно если Алина…

При этом имени лицо Марка меняется настолько резко, что я понимаю: он знает что-то, чего пока не знаю я.

— Она вообще-то тут, — говорит он тихо. — Я видел ее вчера в фойе, с делегацией принимающего клуба. Работает у них администратором уже год.

Земля у меня под ногами будто коротко качается. Не физически, конечно, но ощущение почти такое же, и я на секунду прикрываю глаза, пытаясь удержать под контролем то, что грозит вырваться наружу целым потоком паники.

— Значит, у нас меньше времени, чем мы думали, — говорю я наконец, открывая глаза. — Нужно сказать ей правду. Сами. Раньше, чем это сделает за нас кто-то другой.

— Сегодня после финала, — соглашается Марк, и впервые за весь разговор в его голосе звучит настоящая взрослая решимость. — Обещаю. Вместе все расскажем…

Девушка рядом со мной представляется коротко и деловито, протягивая узкую холодную ладонь:

— Алина. Администратор принимающего клуба. А вы, значит, новая помощница «Шторма»?

— Злата, — отвечаю я, пожимая руку и стараясь не обращать внимания на странное липкое ощущение, будто меня разглядывают под микроскопом.

— Новая помощница… — повторяет она с едва уловимой, но очень отчетливой интонацией. — Забавно. Я тоже когда-то была новой.

Я не успеваю спросить, что она имеет в виду. Трибуны взрываются ревом, потому что Дэн забивает решающий, и следующие несколько минут тонут в общем ликовании: объятия, крики, Гром Палыч, обнимающий сразу троих игроков, и мои слезы, которые я, как обычно, не сдерживаю.

Когда суматоха немного стихает, Алина оказывается снова рядом, будто специально выжидала момент.

— Хороший у вас капитан, — говорит она, кивая в сторону Льва, выбирающегося из воды. — И вице-капитан ничего. Красивая пара парней. Только вот скажите мне, Злата, — она произносит мое имя с неприятной тягучей мягкостью, — вам никогда не казалось странным, что эти двое всегда, буквально всегда, действуют парой? Спорят вместе, побеждают вместе, добиваются всего вместе?