— Так, внимание, — Гром Палыч собирает команду в спортзале утром пятницы, за два дня до районных, с торжественным выражением лица. — Меняем план. Едем на базу за городом на два дня. Последний закрытый сбор перед стартом. Никакой прессы, никаких лишних глаз. Отработаем финальную тактику, а рано утром в воскресенье выезжаем прямо оттуда на районные.

По залу прокатывается гул одобрения, а Гром Палыч находит меня взглядом с той хитринкой, которая всегда предвещает мне дополнительную головную боль.

— Крылова, само собой, тоже едет. Собирай сумку, автобус в шесть.

Я киваю, чувствуя, как внутри поднимается знакомая паника: снова договариваться с соседкой насчет Ники, снова отпрашиваться у Марины с ночной.

И еще одно чувство, куда более тревожное. Потому что два дня на закрытой базе — это два дня, в которые мой прекрасный план «не оставаться с ними в замкнутом пространстве» превращается в тыкву…

Автобус подбрасывает на каждой яме разбитой загородной дороги, я держу блокнот двумя руками, будто он способен меня от чего-то защитить. От тряски вряд ли. От двух пар глаз, которые я чувствую на себе, даже не поднимая головы, — тем более…

База встречает нас темнотой, запахом мокрой хвои и одиноким фонарем над крыльцом главного корпуса. Гром Палыч выгружает команду с энергией человека, высаживающего десант, раздает ключи, читает лекцию про режим, отбой и «никакой самодеятельности», после чего исчезает в своем домике, прихватив термос.

Самодеятельность начинается через сорок минут.

— Крылова, — Дэн подлетает ко мне в дверях столовой с горящими глазами. — У нас традиция. Последний вечер перед решающими сборами — костер и «Крокодил». Без вариантов, ты обязана.

— Мне нужно еще закончить дела, — вру я.

На самом деле, с тех пор, как я поняла свой комфортный темп, мне стало легче работать.

— Подождет, — раздается сзади, и по коже сразу пробегает знакомая дрожь.

Лев стоит в дверях, скрестив руки на груди, в темной толстовке.

— Ты вообще умеешь просить или нормально говорить, а не приказывать? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю сдержаться.

По его губам скользит что-то отдаленно похожее на улыбку.

— Крылова, пожалуйста, — произносит он с интонацией человека, читающего вслух инструкцию к пылесосу.

— Ужасно…

— Я стараюсь.

— Иди, Крылова, — это уже Марк, появляющийся из-за плеча Льва с двумя кружками, одну из которых он сует мне прямо в ладони, не спрашивая согласия. — Какао. С корицей. Опасное искушение, я знаю.

Я сдаюсь. Не столько под напором, сколько потому, что смертельно устала сопротивляться собственному желанию хоть один вечер побыть человеком.

Костер разводят на поляне за домиками, и вечер быстро перестает быть томным.

Дэн изображает разъяренного дельфина настолько убедительно, что Богдан хохочет и роняет кружку. Тема путается в жестах и вместо «акулы» умудряется показать что-то похожее на утюг, за что немедленно получает прозвище на весь сезон. Дядя Слава травит байки про свою первую большую воду, приукрашивая с каждым разом все сильнее.

Я смеюсь так, что у меня начинает болеть живот. Искренне, без остатка, впервые за очень долгое время.

Лев весь вечер держится чуть в стороне — сидит на бревне, смотрит на огонь, изредка роняет короткую реплику, от которой у остальных случаются приступы хохота, потому что ирония у него максимально сухая. Но каждый раз, когда я поднимаю взгляд, оказывается, что смотрит он не на огонь…

Марк, наоборот, весь вечер крутится рядом. То подкладывает полено, то поправляет плед у меня на плечах, то щелкает меня по носу веточкой, когда я слишком долго смотрю вдаль вместо костра.

— Ты обещала один вечер без мыслей о работах своих, — напоминает он тихо, наклоняясь ко мне так близко, что я чувствую тепло его дыхания на щеке.

— Я ничего не обещала.

— Ты взяла какао. Это юридически значимое действие.

— Марк…

— Не жульничай, Крылова.

— Я не жульничаю, — бормочу я. — Я просто привыкла думать обо всем сразу и держать контроль.

— А что, если сегодня контроль возьмет кто-то другой? — тихо спрашивает он.

И в его голосе, обычно легком, как воздух, вдруг слышится что-то куда более тяжелое, взрослое, от чего у меня в груди становится тесно.

Я не успеваю ответить. Из темноты появляется Гром Палыч в спортивном костюме и с тем самым выражением лица, которое не предвещает ничего хорошего, хлопает в ладоши и объявляет отбой с суровостью человека, повидавшего слишком много сорванных сборов.

Команда расходится по домикам, а я задерживаюсь у почти прогоревшего костра — собираю разбросанные кружки, тушу угли веткой, привычно навожу порядок там, где меня об этом никто не просил. Марк уходит одним из последних, но у самой тропинки оборачивается.

— Не засиживайся, Крылова. Завтра тяжелый день. И… — он делает паузу, будто взвешивает, стоит ли договаривать. — Я рад, что ты сегодня вечер провела с нами…

Он уходит, а я стою еще пару минут, глядя на тлеющие угли и пытаясь унять то странное тепло, что разлилось внутри от одной этой фразы. Домики распределены по двое-трое, но мне, как единственной девушке, достается отдельный — крохотный, с одной комнатой и печкой, которую я, конечно же, не умею растапливать. Минут десять я безуспешно вожусь со спичками, проклиная и дрова, и собственную беспомощность в вопросах, далеких от бумажной работы, когда дверь скрипит без стука.

На пороге, чуть пригнувшись под низкой притолокой, стоит Лев.

— Дым видно через полдвора, — говорит он вместо приветствия, окидывая взглядом мои жалкие попытки. — Ты либо спалишь домик, либо всех передушишь. Дай сюда.

— Я справляюсь… вот почти зажгла уже…

— Ты дымишь, в домике уже не продохнуть… ты хоть представляешь как это опасно?.

— Я почти научилась… Иди спать.

— Крылова…

Я послушно отступаю, скрещиваю руки на груди и наблюдаю, как он опускается на корточки у печки. Уверенные, скупые движения, ни единого лишнего жеста — и через пару секунд пламя весело трещит в топке, разгоняя по комнате тепло и запах смолы.

— Спасибо, — говорю я тихо.

Он поднимается на ноги и оказывается вдруг очень близко, потому что комната крохотная и отступать особо некуда. С его-то габаритами…

— Ты всегда так? — говорит он, и в его голосе странная смесь раздражения и чего-то куда более мягкого. — Тушишь чужие костры, стираешь чужую форму, разводишь чужой огонь, если он вдруг не разгорается. А кто разведет огонь для тебя, Крылова?

Вопрос застает меня врасплох настолько, что я на секунду забываю, как дышать.

Никто и никогда не спрашивал меня об этом так прямо.

— Я справляюсь сама, — говорю я, но голос предательски садится до шепота.

Расстояние между нами сейчас можно измерить в сантиметрах. Печка отбрасывает на его скулы теплый, дрожащий свет, и обычно ледяное лицо Льва вдруг кажется совсем живым — мягким, голодным, настоящим. Хочется коснуться. Просто провести пальцами по этой теплой линии, почувствовать, как под кожей бьется кровь.

— Знаю, — тихо отвечает он и поднимает руку. Осторожно, будто боится, что я исчезну от одного лишнего движения. Убирает прядь волос с моего лица, и кончики его пальцев касаются щеки дольше, чем нужно. — Именно поэтому мне до дрожи хочется хотя бы раз сделать что-то за тебя. Просто так. Без списка причин.

Вот сейчас, говорю я себе. Вот сейчас надо сказать «спокойной ночи», открыть дверь и лечь спать. У меня даже план был. Хороший такой план, на неделю расписанный…

Его пальцы задерживаются на моей щеке. Я, вместо того чтобы отстраниться, как делала уже дважды, вдруг сама подаюсь навстречу. На чуть-чуть. Не больше.

Этого хватает.

Он целует меня медленно, почти осторожно — так не вяжется с его вечной резкостью, с его льдом в глазах. Губы теплые, чуть сухие, и он целует так, будто боится, что я вот-вот передумаю и убегу. Но я не убегаю. Я цепляюсь пальцами за ткань его толстовки и тяну на себя, и его сдержанность ломается разом, целиком. Три месяца ледяного контроля обрушиваются в одну секунду.