— Суббота? Почему суббота

— Целая суббота, — подтверждаю я серьезно. — Выходной день. Я про них слышала, они существуют.

Он смеется и качает головой.

— Ты меня поражаешь, малышка.

— Я могу идти?

— Конечно, — легко соглашается он, пряча руки в карманы. — Спокойной ночи, Крылова.

Я тянусь к домофону, и он вдруг добавляет, уже без всякой улыбки, оглянувшись на урну с брошенным букетом:

— И если этот тип снова появится — звони. В любое время. Я приеду.

Я киваю, не в силах ничего ответить, и захожу в подъезд. Только у лифта позволяю себе прижать ладонь к груди, будто это может унять колотящееся сердце.

База на озере оказывается именно тем испытанием, каким ее обещал Гром Палыч, только умноженным на десять.

Подъем в шесть, завтрак, бассейн до обеда, зал после обеда, вечерний разбор игр, отбой в одиннадцать. И так десять дней подряд, без единого выходного, без единой минуты, украденной лично для себя.

Я живу в маленьком щитовом домике вместе с двумя девчонками из группы поддержки, сплю по четыре-пять часов и за эти десять дней узнаю о водном поло больше, чем за всю предыдущую жизнь: тактику прессинга, разницу между сухим пасом и мокрым, имена всех судей области, которых Гром Палыч поминает то с уважением, то с такой руганью, что девчонки краснеют и делают вид, что глухие. На третий день я обнаруживаю, что могу по звуку отличить, кто именно сейчас зашел в воду. На пятый — что знаю, у кого какая аллергия, кто чем мажет плечо и кому нельзя давать кофе после восьми, иначе он всю ночь будет ходить по домику и разговаривать.

На седьмой Гром Палыч говорит мне через плечо, не отрываясь от планшета:

— Крылова, если ты уволишься, я уволюсь следом.

— Это угроза?

— Это признание в любви, — сообщает он и уходит орать на Дэна.

Но узнаю я на этих сборах и кое-что другое. То, чего совершенно не планировала узнавать.

Узнаю, например, что Лев в свободные полчаса между тренировками уходит на берег один. Садится на перевернутую лодку и смотрит на воду с таким выражением лица, будто решает задачу, которая не поддается решению.

На четвертый день я прохожу мимо с сеткой мокрых мячей, и он вдруг окликает меня.

— Крылова.

— М?

— Тяжело?

Я останавливаюсь. Собиралась пройти мимо — и вместо этого почему-то опускаю сетку на песок и сажусь рядом с ним на нагретое солнцем дерево.

— Тяжело, — признаюсь я. — Но я справляюсь.

— Знаю, — коротко отвечает он.

И впервые за эти дни в его голосе слышится что-то похожее на настоящее тепло, а не привычная ледяная ровность.

— Ты справляешься лучше, чем кто-либо до тебя. Если почувствуешь, что не справляешься, скажи мне.

— Почему тебе? И зачем?

Он молчит несколько долгих секунд, глядя на воду, и я уже думаю, что ответа не будет.

— Потому что я, кажется, слежу за тем, справляешься ты или нет, внимательнее, чем следовало бы капитану, — произносит он наконец так тихо, что мне приходится податься к нему, чтобы расслышать.

Я открываю рот. Закрываю.

— Это была фраза или предупреждение? — уточняю я.

— Это была информация, — говорит Лев и поднимается с лодки. — Через двадцать минут в зал.

И уходит, оставив меня сидеть на берегу с сеткой мячей и совершенно расплавленным мозгом.

Узнаю я и то, что Марк на сборах превращается в главного заводилу базы.

Вечерами у костра он травит анекдоты так, что даже угрюмый Богдан хохочет в голос. Подначивает Тему нырять в холодное озеро на спор — Тема ныряет, вылезает синий и счастливый, и потом три дня рассказывает об этом всем подряд. Организует турнир по настольному теннису на щелбаны и проигрывает его дяде Славе, после чего ходит с красным лбом и видом человека, потерпевшего поражение от судьбы.

А еще он ловит меня за руку каждый раз, когда я пытаюсь незаметно улизнуть от общего костра к своим бумагам.

— Работа подождет до утра, — заявляет он, всовывая мне в руки кружку с чаем и садясь так близко, что наши плечи соприкасаются.

— Не подождет.

— Подождет.

— Марк, у меня…

— Крылова. — Он поворачивается ко мне, и в отсветах костра его глаза кажутся почти золотыми. — Эти десять дней больше не повторятся. Так что прости, я тебе уработаться не дам.

— Кто-то же должен следить, чтобы все не развалилось, — упрямо возражаю я.

При этом я почему-то придвигаюсь ближе к костру. И, что уж там, к нему.

— Развалится — соберем заново, — легко отмахивается он и подает мне печенье с таким видом, будто вручает медаль. — Ешь. Ты сегодня обедала?

— Обедала.

— Крылова.

— Я ела яблоко.

— Яблоко — это не обед, это десерт к обеду.

— Марк, я взрослый человек.

— Ты взрослый человек, который весит как мокрое полотенце, — сообщает он и лезет в карман за вторым печеньем.

Я ем оба. Потому что, если честно, я действительно с утра ничего не ела и от чая с сахаром у меня уже слегка кружится голова.

На восьмой день случается то, после чего я перестаю притворяться перед собой, что держу ситуацию под контролем.

Вечер у нас условно свободный: Гром Палыч уехал в город за какими-то документами, и вся команда, пользуясь моментом, устраивает заплыв в озере. Вода в конце сентября уже такая, что от одного взгляда сводит зубы, но четырнадцать здоровых лбов орут, брызгаются и ведут себя так, будто они на Мальдивах.

Я сижу на мостках с блокнотом, потому что кто-то должен считать, все ли вылезли.

— Крылова! — орет из воды Дэн. — Ты чего сидишь, залезай!

— У меня нет купальника.

— Отговорка!

— У меня нет купальника и очень много дел!

— Двойная отговорка! — радостно сообщает Дэн и уходит под воду, получив по затылку от Богдана.

Я смеюсь и возвращаюсь к блокноту. А через минуту мостки под моими ногами едва заметно качаются, и я поднимаю голову.

Слева на доски подтягивается Марк — мокрый, взъерошенный, с той самой ухмылкой, от которой обычно начинаются неприятности. Справа, чуть дальше, из воды выходит Лев, и я вижу, как он берет полотенце с перил и идет в мою сторону.

— Так, — говорю я, захлопывая блокнот. — Нет.

— Что “нет”? — невинно уточняет Марк.

— Все, что вы придумали — нет. Я вас насквозь вижу.

— Крылова, мы просто вылезли из воды, — сообщает он, усаживаясь на мостки рядом со мной. Слишком рядом. — Это, между прочим, называется «завершить заплыв».

Лев садится с другой стороны. Молча. И вот я снова оказываюсь ровно посередине, между двумя мокрыми плечами, на мостках шириной в полтора метра, посреди озера, вечером, в конце сентября.

— Ребята…

— М? — говорит Марк.

— Вы мне сейчас блокнот намочите.

— Это цена, которую приходится платить за общение с элитой университета, — важно объясняет он.

— Ты сейчас сам себя назвал элитой?

— Меня Гром Палыч так называет.

— Гром Палыч называет тебя разгильдяем.

— В хорошем смысле же… — не смущается Марк.

Я поворачиваюсь к Льву в поисках хоть какой-то поддержки, но он смотрит не на воду. Он смотрит на меня, и от этого взгляда мне сразу становится жарко, несмотря на то, что с двух сторон от меня сидят два ледяных мокрых человека.

— Тебе холодно? — говорит он.

— Мне нормально.

— У тебя губы синие.

— Это освещение.

— Тут нет освещения, — сообщает Лев и, не спрашивая, набрасывает мне на плечи свое полотенце.

Оно мокрое. Оно совершенно бесполезное, если бы он правда хотел меня согреть… Но оно пахнет им…

Потому я его не снимаю.

Оба поворачиваются ко мне одновременно. И вот тут я понимаю, что попала, потому что сидеть между ними на узких мостках, в мокром чужом полотенце, когда оба смотрят на тебя вот так, — это не то положение, из которого выходят с достоинством.

Я поднимаюсь. Быстро. Прижав блокнот к груди.

— Мне надо работать…

— Мы не мешаем ведь… — говорит Лев.

— Я пересчитаю, все ли вылезли из воды…