Так что теперь нас двое…

И вот что самое интересное… Я об этом не жалею ни секунды.

Мне часто говорят, что я себя гроблю. Лиза говорит, Марина говорит, соседка снизу говорит. А я смотрю на Нику, которая делает уроки за нашим столом с отколотым уголком столешницы, и понимаю очень простую вещь, что все, что я сейчас вкладываю, никуда не девается. Оно копится. Год такой жизни — и у нас появилась квартира, пусть съемная. Еще год — появится нормальный репетитор и куртка не с рынка. Еще несколько — и у меня будет диплом, работа, и будущее… И все будет. Просто нужно время.

Я не мученица. Я инвестор, хах… Просто валюта у меня пока — это часы и недосып.

— Как новая работа? — спрашивает Ника с набитым ртом, явно пытаясь спрятать за бытовым вопросом настоящую тревогу.

— Странная, — честно признаюсь я. — Но платят хорошо. Теперь точно хватит и на репетитора, и на куртку тебе к зиме.

— Мне куртка не нужна, — упрямо мотает головой она.

— Нужна.

— Не нужна.

— Ника, это не обсуждается… Дотерпишь, пока рукава по локоть будут?

— Это модно, — сообщает она с достоинством, и я фыркаю прямо в тарелку.

Мы ужинаем, болтая о всякой ерунде: о школьных учителях, о сериале, который она смотрит по ночам тайком, думая, что я не знаю, о соседском коте, который снова забрался на наш подоконник и требовательно орал полдня. И впервые за этот сумасшедший день что-то внутри меня отпускает, потому что за этим шатким столом мне не нужно ничего никому доказывать.

— Ты какая-то другая сегодня, — вдруг говорит Ника, отодвигая пустую тарелку и разглядывая меня с той взрослой проницательностью, которая появилась у нее после всего пережитого. — Не грустная другая. Просто задумчивая.

— Устала, — отмахиваюсь я, чувствуя, как предательски теплеют щеки.

— Ага, конечно, — фыркает она с видом человека, который прекрасно понимает, что ему врут, но из вежливости не настаивает.

В этой ее интонации столько наигранной взрослой невозмутимости, что я невольно фыркаю в ответ, и мы обе смеемся.

Уже ночью, лежа в темноте и слушая, как за стеной тихо посапывает сестра, я неожиданно для себя вспоминаю не Ярика с его претензиями, а совсем другое: ладонь Льва на кафельной стене в миллиметре от моей щеки. Тепло его кожи. Запах хлорки и чего-то еще…

А следом, совсем некстати… ямочки Марка и то, как капли воды стекали по его шее…

Красавцы. Оба. Опасно, до неприличия красивые, и оба, судя по всему, прекрасно об этом осведомлены…

Это последняя мысль, с которой я засыпаю. Стыдно мне за нее почему-то не становится совсем.

Утро начинается с того, что я едва успеваю сварить нам с Никой овсянку, прежде чем нужно бежать. Сначала пары, где я весь семинар по маркетингу механически конспектирую лекцию, не улавливая смысла ни на грамм, потому что голова моя упорно возвращается то к ледяному взгляду, то к ямочкам. Преподавательница увлеченно рассказывает про сегментацию целевой аудитории, а я рисую на полях тетради волны — то ли море, то ли бассейн — и прихожу в себя только тогда, когда Лиза толкает меня локтем.

— Ты сегодня вообще не тут, — сообщает она, пока мы выходим из аудитории. — Влюбилась, что ли?

— Не говори ерунды, — отрезаю я слишком резко для человека с чистой совестью.

— Ага, — многозначительно тянет Лиза. — Ну-ну.

К счастью, звенит звонок, и тему приходится оставить, потому что впереди у меня два часа истории экономических учений и ни минуты свободного времени до самого вечера. Едва дождавшись последнего звонка, я срываюсь с места и почти бегом лечу через весь универ в спортивный комплекс, на ходу доедая протеиновый батончик из автомата, потому что нормально пообедать за эти два дня у меня так ни разу и не вышло.

Второй день оказывается насыщеннее первого. Приезжает автобус с командой соседнего вуза на товарищескую встречу, и мне нужно успеть разместить гостей сначала в комплексе, потом в общаге, распечатать протоколы, найти запасные мячи взамен спущенных и одновременно утихомирить Дэна, который решил, что сейчас самое время устроить конкурс на самый громкий боевой клич.

— Дэн!

— Что?

— Ты пугаешь гостей!

— Я их деморализую, — с достоинством поправляет он. — Это тактика.

— Это в коридоре, где спят юниоры.

— Это тактика, — повторяет он уже тише и уходит деморализовывать кого-нибудь в другом месте.

— Крылова, ты справляешься быстрее, чем предыдущий ассистент за месяц, — искренне восхищается Гром Палыч, наблюдая, как я разруливаю очередной хаос с раздевалкой для гостей. — Может, тебе медаль дать вместо зарплаты?

— Лучше двойную зарплату, — смеюсь я, хотя внутри приятно теплеет от похвалы.

— Наглая, — одобрительно кивает он. — Далеко пойдешь.

Матч я смотрю урывками, между беготней с протоколами и бесконечными «Злата, где шапочки» и «Злата, а магний остался», но даже этих обрывков хватает, чтобы заметить, насколько по-разному эти двое играют.

Лев в воде — воплощение методичности. Каждое движение выверено, каждый удар по мячу рассчитан на три хода вперед, а лицо остается таким же непроницаемым, как на суше. Марк, наоборот, играет азартно, почти безрассудно, обыгрывая защитников на одной дерзости и реакции. И когда он забивает решающий гол под конец третьей четверти, маленькая трибуна с девчонками взрывается ревом, а он, вынырнув, находит взглядом именно меня.

И подмигивает. Так уверенно, будто забил этот гол исключительно ради одного этого взгляда. Я чувствую, как краснею, и поспешно утыкаюсь в протокол, делая вид, что мне срочно нужно там что-то подсчитать.

«Шторм» выигрывает с разгромным счетом. Трибуна из десятка болельщиков ликует, Гром Палыч хлопает игроков по спинам, а я, как и вчера, задерживаюсь после всех, проверяя, что инвентарь пересчитан и разложен по местам.

Мужская раздевалка встречает меня влажным паром и запахом хлорки пополам с потом. Я привычно уже начинаю собирать разбросанные по лавкам полотенца, чтобы отнести их в стирку, — работа, за которую мне отдельно никто не платит, но которую я не могу не делать, потому что оставлять после себя бардак не в моих правилах, даже если бардак этот устроил кто-то другой.

Я наклоняюсь за очередным мокрым полотенцем, брошенным прямо на пол между лавками, когда сзади раздается знакомый смешок, и чья-то рука аккуратно, но очень уверенно ложится мне на талию, оттягивая назад.

— Осторожно, тут скользко, — говорит Марк прямо мне в ухо.

От его дыхания — теплого и совсем близкого — по коже пробегает волна мурашек, которую я при всем желании не могу списать на холодный кафель.

Я разворачиваюсь в его руках. Точнее, он сам разворачивает меня — легко, будто в танце, — и я оказываюсь прижатой спиной к металлическому шкафчику, а он стоит вплотную, все еще мокрый после душа, с полотенцем на бедрах, и смотрит на меня сверху вниз с той самой обезоруживающей улыбкой.

— Я стояла абсолютно нормально, Марк, — говорю я, пытаясь звучать строго, но голос предательски садится до шепота.

— Значит, показалось, — соглашается он с той же легкостью, с какой вчера это сказал Лев.

Я прищуриваюсь.

— Вы сговорились?

— Мы что? — он изображает такое искреннее недоумение, что я почти верю.

— «Показалось». Слово в слово. Вчера от Льва, сегодня от тебя.

— Совпадение, — заявляет Марк с абсолютно честным лицом. — Мы просто оба очень наблюдательные.

— Вы оба очень наглые.

— И это тоже, — легко соглашается он и наклоняется чуть ближе.

У меня перехватывает дыхание, а сердце колотится так громко, что он, кажется, должен слышать этот стук даже сквозь шум капающей где-то воды.

— Ты первая за долгое время, кто действительно справляется с этим расписанием, — говорит он тихо, и из его голоса вдруг исчезает вся привычная легкость. — И единственная, кто остается после тренировки убирать полотенца, которые убирать не обязана.

— Кто-то же должен, — пожимаю плечами я.