Клейтон

Клейтон сидел в своём кабинете и смотрел на огонь, пляшущий за чугунной решёткой камина. Пламя то вздымалось, то опадало, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени, и в их причудливых движениях было что-то гипнотическое, что-то такое, что позволяло мыслям течь свободно и при этом ни на чём не сосредотачиваться. Он пришёл сюда сразу после того, как проводил последних гостей, снял сюртук, ослабил узел шейного платка и опустился в кресло с намерением просмотреть бумаги, накопившиеся за день, но дело не шло. Бумаги лежали нетронутыми на краю стола, чернильница была открыта, но перо так и осталось лежать в подставке, а его владелец всё сидел и смотрел в огонь, словно ждал, что тот подскажет ему решение.

Решение требовалось, и в этом заключалась вся проблема. Клейтон привык решать, не задумываясь, потому что с детства его учили, что долг превыше всего, а чувства это слабость, которую следует держать в узде. Он прекрасно знал, что должен чувствовать и как должен поступать в любой ситуации, и до сих пор его внутренние побуждения и внешние обязательства никогда не вступали в противоречие. Но теперь что-то сдвинулось, и это «что-то» носило имя Джорджианы Эшборн.

Он пошевелился в кресле, устраиваясь удобнее, и почувствовал, как усталость наваливается на плечи тяжёлым плащом. День выдался долгим, но усталость эта была скорее душевной, чем физической, и она не имела никакого отношения к делам или к гостям, которых он обязан был принять. Весь вечер он ловил себя на том, что его взгляд то и дело возвращается к Джорджиане, где бы она ни находилась. Он заставлял себя смотреть на леди Августу, которая сидела рядом и вела беседу с его тётей, он поддерживал разговор с виконтом о видах на урожай, он даже сделал замечание дворецкому о том, что в углу гостиной недостаточно свечей, и всё это время думал только о ней.

А потом был тот разговор у окна, который не выходил у него из головы. Он вспомнил, как стоял рядом с ней в полумраке, отделённый от гостей лишь тяжёлой портьерой, и как её присутствие вдруг сделало воздух плотнее, а звуки музыки отдалёнными, словно они доносились из другого мира. Она говорила о том, что не хочет опозориться на балу, и он ответил ей, что у неё есть то, чему нельзя научить. Он сказал это, не подумав, и тут же пожалел, потому что слова прозвучали слишком личными, слишком неосторожными для человека, который привык взвешивать каждую фразу. Но хуже всего было то, что он действительно так думал. В ней было что-то, что не поддавалось определению, что-то, что заставляло его смотреть на неё дольше, чем следовало, и задавать себе вопросы, на которые он не хотел знать ответов.

Клейтон потёр подбородок, чувствуя под пальцами щетину, которую так и не нашёл времени сбрить. Он понимал, что это небрежность, недостойная его положения, но сегодня у него не было сил заботиться о подобных мелочах. Все его силы уходили на то, чтобы не выдать себя, чтобы держаться с Джорджианой так, как подобает опекуну, а не как мужчине, который впервые за долгие годы почувствовал, что его хвалёная выдержка может рассыпаться от одного взгляда серых глаз.

Он думал о том, что должен жениться на леди Августе Дэвенпорт. Это было решено задолго до того, как Джорджиана появилась в его доме, и решение это было правильным, разумным, выверенным до мелочей. Августа обладала всеми качествами, которые требовались от будущей герцогини: красотой, происхождением, безупречными манерами и умением вести себя в обществе. Она не задавала лишних вопросов, не спорила, не высказывала суждений, которые могли бы поставить его в неловкое положение. Она была идеальной партией, и Клейтон знал, что союз с ней укрепит его положение и принесёт наследников, о которых он обязан был позаботиться. Всё было просто и понятно до тех пор, пока в его гостиной не появилась девушка с тёмно-русыми волосами и острым языком, которая одним своим существованием перевернула эту стройную картину.

Он сердито повёл плечами и потянулся к графину с бренди, стоявшему на столике возле кресла. Налил себе полбокала, но пить не стал, лишь повертел напиток в ладони, глядя, как янтарная жидкость ловит отблески пламени. Ему хотелось напиться, но он знал, что это не поможет. Проблема, с которой он столкнулся, не решалась ни бренди, ни работой, ни бессонницей, и он впервые чувствовал себя беспомощным перед лицом того, что происходило у него внутри.

Он думал о Джорджиане так, как ему не следовало думать. О том, как преобразилась она сегодня в своём зелёном платье, которое подчёркивало линию плеч и заставляло кожу казаться ещё светлее. О том, как блестели её глаза, когда она слушала музыку, и как губы трогала едва заметная улыбка, когда кто-то из гостей отпускал удачную шутку. О том, как она посмотрела на него, когда он сказал, что у неё есть то, чему нельзя научить, и как в этом взгляде мелькнула растерянность, смешанная с чем-то тёплым, чему он не осмеливался дать название. Всё это было невыносимо, потому что напоминало ему о том, чего он лишил себя добровольно, подчинившись долгу и обстоятельствам.

Он услышал тихий стук в дверь и не сразу отозвался, потому что не хотел никого видеть. Но дверь приоткрылась, и в кабинет вошла леди Элеонор. Она была одета в вечернее платье из серебристого шёлка, которое делало её облик ещё более величественным, и в руке она держала свечу, хотя в кабинете и без того было достаточно света. Увидев племянника, она остановилась на пороге и внимательно посмотрела на него, и в этом взгляде было столько проницательности, что Клейтон на мгновение почувствовал себя мальчишкой, застигнутым за каким-то проступком.

— Ты всё ещё не спишь, — негромко произнесла она, и это был не вопрос, а утверждение.

— Мне не спится, — коротко ответил Клейтон, не поворачивая головы.

Леди Элеонор прошла в комнату и села в кресло напротив него, расправив юбки с привычной грацией. Она поставила свечу на столик и сложила руки на коленях, и Клейтон заметил, что выражение её лица было задумчивым, но не встревоженным, как будто она давно ожидала этого разговора.

— Гости разъехались, — сообщила она. — Все остались довольны, а мисс Эшборн, я полагаю, произвела самое благоприятное впечатление. Лорд Харрингтон, который обычно не замечает никого моложе пятидесяти, дважды спрашивал у меня, кто она такая.

Клейтон не ответил, но его пальцы крепче сжали бокал. Он не хотел слышать о том, какое впечатление производит Джорджиана на мужчин, пусть даже семидесятилетних. Это было глупо и недостойно, но он ничего не мог с собой поделать.

— Ты сегодня был рассеян, — продолжала леди Элеонор, и в её голосе не было упрёка, лишь спокойная констатация. — За ужином ты дважды не ответил на вопрос виконта и разлил вино.

— Я очень устал, тетя, — просто сказал он.

— Усталость не мешает тебе обычно держать себя в руках. — Она помолчала, глядя на его напряжённый профиль. — Скажи, Клейтон, это из-за неё?

Он не стал притворяться, что не понял, о ком речь. В конце концов, его тётя всегда видела его насквозь, и играть с ней в эти игры было бессмысленно.

— Это невозможно, — ответил он тихо, и в этих двух словах прозвучало всё, что он не мог высказать: и досада, и раздражение на самого себя, и глухое отчаяние человека, который привык управлять своей жизнью и вдруг обнаружил, что не управляет даже собственным взглядом.

— Что именно невозможно? — спросила леди Элеонор, склонив голову к плечу.

— Ты знаешь, что, тётя, — он повернулся к ней, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное. — Я дал слово леди Августе. Всё уже решено. И, кроме того, она моя подопечная. Я не имею права даже думать о ней так, как...-он осёкся и замолчал.

— Как мужчина о женщине, — договорила за него леди Элеонор спокойно, и в её устах эта простая констатация прозвучала почти обыденно.

Клейтон отвёл взгляд и залпом допил бренди. Напиток обжёг горло, но не принёс облегчения. Он поставил бокал на стол с таким стуком, что свеча на столике дрогнула.