— Ничего грандиозного, — пояснила она, заметив моё волнение, хотя я и старалась его не показывать. — Всего несколько близких друзей, немного музыки, лёгкий ужин. Для вас это будет первым испытанием, но не стоит придавать ему слишком большого значения. Главное — следить за осанкой, не забывать о правилах, которые мы учили, и ни в коем случае не спорить с гостями о политике.

Я невольно улыбнулась, вспомнив, как накануне за ужином герцог обронил замечание о налогах и о положении фермеров, и я едва не вступила с ним в спор, но вовремя удержала себя, напомнив, что в этом мире женщинам следовало разбираться в политике куда меньше, чем мужчинам. Леди Элеонор, разумеется, заметила мой порыв и теперь не упускала случая напомнить мне о сдержанности.

— Постараюсь быть идеальной, — пообещала я, отпивая чай.

— Не нужно быть, — возразила она, поправляя кружевной воротничок своего утреннего платья. — Идеальность наводит скуку, а скука в обществе хуже, чем ошибка. Просто будьте собой, но с поправкой на приличия. Это труднее, но куда интереснее, и, поверьте моему опыту, именно такое поведение запоминается.

Она произнесла это так буднично, что я вдруг почувствовала к ней прилив благодарности. В этом мире, где от женщины ждали кротости, умения вовремя промолчать и не высовываться, леди Элеонор не боялась говорить то, что думала, и, кажется, поощряла это в других. Я поняла, что мне невероятно повезло с наставницей, и впервые за долгое время ощутила себя не совсем чужой.

Остаток дня прошёл в приготовлениях, которые в моём мире назвали бы предпремьерной суетой, а здесь — обычным ритуалом перед приёмом. Горничные сбивались с ног, расставляя цветы и протирая и без того безупречные поверхности, кухарка колдовала на кухне, и по дому плыли запахи печёного мяса, пряностей и горячего хлеба. Я же, следуя совету леди Элеонор, поднялась к себе и попыталась отдохнуть, но сон не шёл, и я просто сидела у окна, наблюдая, как серое небо над Лондоном постепенно темнеет, а на улицах зажигаются первые фонари.

Когда пришло время одеваться, я вошла в спальню и увидела на кровати платье, которое мы накануне привезли от мадам Дюбуа. Оно было из светло-зелёного шёлка, разложенного на покрывале, оно переливалась при свете свечей, и я на мгновение замерла на пороге, не в силах отвести взгляд. Горничная, которую приставила ко мне леди Элеонор, уже дожидалась, чтобы помочь с корсетом и причёской, и, пока она затягивала шнуровку, я смотрела в зеркало и не узнавала себя. Тёмно-русые волосы, собранные наверх и перевитые зелёной лентой, мягкими волнами обрамляли лицо, придавая ему совсем иное выражение. Платье сидело так, будто его шили не просто для меня, а по мне, подчёркивая линию плеч и талию, и в зеркале отражалась не прежняя деревенская простушка, а молодая женщина, в которой было что-то, чего я раньше в себе не замечала.

В гостиной уже собирались гости, когда я спустилась. Леди Элеонор встречала их с привычной элегантностью, представляя меня с той мягкой настойчивостью, которая не оставляла сомнений в том, что я её протеже и что ко мне следует относиться соответственно. Гостей было немного: пожилая леди с супругом, чьи имена я благополучно забыла через минуту после знакомства, какой-то виконт с женой, двое немолодых джентльменов, обсуждавших охоту, и ещё несколько человек, лица которых сливались в одно приветливое пятно. Я улыбалась, делала реверансы и старалась запомнить хотя бы основные правила: не поворачиваться спиной к собеседнику, не смеяться слишком громко, не спрашивать о доходах. Последнее давалось мне с особым трудом, потому что в моём мире разговоры о деньгах были делом обычным, но я сдерживалась, убеждая себя, что у меня ещё будет время привыкнуть.

Герцог появился позже остальных. Он вошёл в гостиную, когда гости уже разбились на небольшие группы и по комнате поплыли первые звуки музыки(кто-то из приглашённых дам сел за фортепиано, и её пальцы легко заскользили по клавишам). Появление герцога, как всегда, произвело лёгкий эффект: разговоры сделались тише, несколько голов повернулись в его сторону, и я увидела, как дамы у камина поправили причёски, а мужчины выпрямили спины. Сам он, казалось, не замечал этого. Он поздоровался с гостями, коротко улыбнулся леди Элеонор и только после этого заметил меня. На мгновение его взгляд задержался на моём лице: на волосах, на платье, и мне показалось, что в его глазах что-то дрогнуло. Он ничего не сказал, лишь чуть наклонил голову в знак приветствия, но этого оказалось достаточно, чтобы моё сердце забилось чаще.

Позже, когда музыка смолкла и гости начали переходить из гостиной в столовую, я поймала себя на том, что стою у окна в дальнем конце зала, за полупрозрачной портьерой, и смотрю на огни соседних домов. Мне нужно было несколько минут тишины, чтобы справиться с волнением, которое не отпускало весь вечер. Чувство было такое, будто я впервые вышла на сцену, не выучив роль, и теперь ждала, когда подадут знак. Я так глубоко задумалась, что не сразу заметила, как рядом остановился герцог.

— Вам скучно? — негромко спросил он.

Я обернулась. Он стоял в полушаге от меня, и в полумраке его лицо казалось ещё резче, чем днём. Каштановые волосы блестели в свете свечей, лёгкая щетина придавала ему усталый, но мужественный вид, а глаза смотрели на меня с тем же нечитаемым выражением, которое я так и не научилась разгадывать.

— Нет, что вы, ваша светлость, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я просто любуюсь видом. В деревне по вечерам было куда темнее.

Он проследил за моим взглядом и едва заметно кивнул.

— Лондон никогда не спит, — сказал он. — Это одновременно его достоинство и проклятие.

— Вы говорите как человек, который устал от этого города.

— Возможно, — он помолчал, и я заметила, как тени легли на его лицо, делая его ещё более задумчивым. — Но усталость не освобождает от обязанностей.

Я хотела ответить, что обязанности — не повод отказываться от жизни, но сдержалась, напомнив себе, что между нами и без того слишком много недосказанного, чтобы превращать этот неожиданный разговор в спор. Вместо этого я улыбнулась и перевела взгляд на гостей, которые как раз начали рассаживаться за столом.

— Леди Элеонор научила меня нескольким танцевальным па, — произнесла я, просто чтобы не молчать. — Надеюсь, на первом же балу я не опозорюсь.

— Не опозоритесь, — ответил герцог, и в его голосе прозвучало что-то похожее на уверенность. — У вас есть то, чему нельзя научить.

Я удивлённо взглянула на него, но он не спешил продолжать, и я спросила сама, стараясь, чтобы вопрос прозвучал легко:

— И что же это?

Герцог чуть помедлил, словно подбирая слова, и в этот момент я впервые увидела, как его безупречная сдержанность даёт трещину. Совсем маленькую, незаметную для посторонних, но я стояла так близко, что не могла её не заметить.

— Умение держаться так, будто вы знаете, что делаете, — произнёс он наконец. — Даже когда это не так.

Я не сдержала улыбки, потому что его слова прозвучали не как упрёк, а как неожиданный комплимент, и от этого стало тепло где-то под рёбрами.

— Вы это заметили? — поинтересовалась я.

— Разумеется. Я наблюдаю за людьми.

— И что же вы увидели?

Он повернулся ко мне, и впервые за весь вечер его взгляд стал не просто внимательным, а по-настоящему пристальным, и я почувствовала, как воздух между нами словно сгустился.

— Я увидел, что вы не из тех, кто сдаётся, — сказал он негромко. — И это опасно.

— Для кого?

— Для тех, кто привык к предсказуемости.

Я не успела ответить, потому что к нам подошла леди Элеонор и, мягко взяв меня под руку, объявила, что гости ждут за столом и что мне пора занять своё место. Я позволила увести себя, но весь ужин чувствовала на себе его взгляд — задумчивый, тяжёлый, полный того, о чём он не сказал вслух. И когда позже, лёжа в постели, я прокручивала в памяти этот вечер, то ловила себя на мысли, что думаю не о гостях, не о музыке и не о своём первом выходе, а о человеке, который стоял рядом со мной у окна и говорил об опасности предсказуемости так, будто сам устал от неё больше, чем от лондонских туманов.