«Покинете мой дом с мужем» — это прозвучало почти как «Я избавлюсь от вас с минимальными потерями». Я чуть не улыбнулась.

— Хорошо, — спокойной согласилась я. — Я принимаю ваши условия. Но у меня будет одна просьба.

Он нахмурился.

— Какая?

— Я не знаю, как обращаться к графине, путаю названия танцев и понятия не имею, зачем нужен пятый столовый нож. Я буду ошибаться. Много и часто. И я прошу вас не судить меня за это слишком строго. По крайней мере поначалу.

Герцог прищурился. Лёгкая небритость делала его лицо живым, почти тёплым, или мне просто хотелось это видеть.

— Я не сужу людей за незнание, мисс Эшборн. Я сужу их за нежелание знать. Если вы готовы учиться, мы поладим. Если же решите бунтовать… — он сделал паузу, — тогда мы оба пожалеем.

— Значит, договорились.

Он кивнул и повернулся к двери.

— Мы выезжаем через час. Советую не задерживаться.

— Я буду готова.

Он вышел, а я осталась стоять посреди гостиной, чувствуя, как дрожат колени. Разговор получился совсем не таким, как я ждала. Я ждала высокомерия и ледяного презрения, а получила холодную деловую вежливость и неожиданную, пусть и скупую, справедливость. Но что-то подсказывало мне, что наша соовестная дуэль только начинается.

Я поднялась в свою комнату. Села на край кровати и закрыла лицо руками. Только сейчас, в тишине, меня накрыло. Не слезами, их не было, они всё ещё прятались где-то глубоко, а воспоминаниями. Я вспомнила маму, оставшуюся там, в моём мире, в моём времени. Вспомнила её смех, её привычку напевать что-то себе под нос, когда она готовила ужин. Вспомнила коллег, друзей, шумный офис с панорамными окнами. Вспомнила, как в последний раз пила кофе. Самый обычный, горьковатый, из бумажного стаканчика, и не знала, что он последний. Эти мысли резали так больно, что перехватывало дыхание. Но я не позволила себе расклеиться. Вместо этого я глубоко вздохнула, открыла глаза и принялась собирать вещи.

Саквояж, книги, шкатулка с лентами, гребень. Всё, что осталось от Джорджианы Эшборн. И где-то среди этого и я сама.

Через час, попрощавшись с миссис Бриггс и бросив последний взгляд на дом, где я провела три месяца, научивших меня смирению, я села в экипаж. Герцог уже ждал внутри. Он сидел напротив, положив руки на набалдашник трости, и смотрел в окно. Я молча заняла своё место.

Лошади тронулись. За окном поплыли серые поля, голые деревья, мокрые крыши далёких ферм. Впереди был Лондон — чужой, огромный, пугающий. И где-то там, в этом лабиринте, мне предстояло либо выжить, либо сломаться.

Я не собиралась ломаться, и у меня было чувство, что мой опекун ещё не раз об этом пожалеет…

Клейтон

Клейтон Уэнтворт сидел напротив своей подопечной и чувствовал нечто среднее между усталостью и смутным раздражением, в котором не хотел себе признаваться. Экипаж покачивался на разбитой дороге, за окном тянулись серые, пропитанные ноябрьской сыростью поля, а в углу, на сиденье, сох его дорожный плащ, распространяя запах мокрой шерсти. Он провёл в пути почти двое суток, сменил трёх лошадей и всё равно опоздал — похороны тётушки Эдит прошли без него. Это было досадно не потому, что он питал к покойной хоть какие-то чувства, а потому что не успел отдать дань приличиям. Долг требовал пунктуальности, а он, герцог Эшфорд, привык долгу соответствовать.

Он перевёл взгляд на девушку. Джорджиана Эшборн сидела, выпрямив спину, положив руки на колени, и смотрела в окно с тем спокойствием, которое казалось ему неестественным для особы её лет и положения. Она только что потеряла последнюю родственницу, её везли в незнакомый дом, к чужому человеку, а она глядела на проплывающие мимо холмы так, будто ехала на загородную прогулку. Это царапало. Он ожидал слёз или хотя бы подавленного молчания — того, что принято называть девичьей чувствительностью, но вместо этого получил прямую спину и непроницаемое лицо.

В гостиной своего скромного домика она, впрочем, успела показать характер. Клейтон вспомнил, как она спокойно встретила его соболезнования и тут же заметила, что не умеет быть удобной. Сказано было без вызова, почти буднично, но именно это засело у него в голове. Он не привык, чтобы с ним говорили на равных, тем более девушки без гроша и без связей. И эта её фраза до сих пор крутилась где-то на периферии сознания, как заноза, которую лень вытаскивать, но которая всё равно напоминает о себе при каждом движении.

Сейчас, впрочем, она молчала. И он молчал. Тишина в экипаже нарушалась только стуком копыт и шорохом колёс. Клейтон украдкой разглядывал её: тёмно-русые волосы, собранные на затылке в низкий пучок, выбивались мягкими прядями, которые при качке касались щеки. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь занавески, он заметил, что в прядях мелькает медный отлив, словно в глубине волос прячется тлеющий уголёк. Лицо было бледным, с правильными, даже тонкими чертами, и только линия подбородка говорила об упрямстве, которое она, видимо, не считала нужным маскировать. Одета Джорджиана была в простое серое платье. Чистое, но далеко не новое, и Клейтон безотчётно отметил протёртости на рукавах. Бедность, приличная, но безысходная. Он видел такое сотни раз, но сейчас это смотрелось странно: платье его подопечной говорило об одном, а осанка, о чём-то совсем другом.

Он вдруг осознал, что не брился со вчерашнего утра, и провёл ладонью по подбородку. Щетина колола пальцы. Это было очень небрежно, и ему стало досадно, что она наверняка заметила. Впрочем, какое ему дело до того, что подумает о нём сирота? И всё же он поймал себя на мысли, что поправил бы воротничок, если бы мог сделать это незаметно.

Джорджиана пошевелилась и повернула голову. Глаза у неё оказались тёмно-серыми, спокойными, но вовсе не робкими. Она смотрела на него прямо, не опуская взгляда, и это опять было необычно.

— Далеко ли нам ещё ехать, ваша светлость? — спросила она. Голос звучал ровно, без капризных ноток, которые так часто использовали юные леди.

— Мы остановимся на ночлег через час или чуть больше, — ответил он. — К завтрашнему вечеру, если погода не испортится, мы будем в Лондоне.

— Благодарю.

Джорджиана кивнула и снова отвернулась к окну. Клейтон ждал, что она спросит ещё что-нибудь: о его доме, о Лондоне, о предстоящей жизни, но она молчала. И это молчание было странным. Оно не давило, но и не облегчало. Она словно предоставляла ему право говорить или не говорить, и он вдруг понял, что не знает, как себя вести. С другими подопечными он умел быть сухим и деловым, но с этой девушкой… В ней было что-то, что выбивало из привычной колеи.

Он подумал о Лондоне, о доме на Гросвенор-сквер, о тёте Элеонор, которая наверняка уже приготовилась воспитывать новую подопечную. Тётя Элеонор справится, она справлялась со всеми, включая его самого двадцать лет назад, когда он был мальчишкой, оставшимся без родителей. Но справится ли сама Джорджиана? В ней не было той податливости, которую ценят в юных леди. Клейтон попытался представить её в лондонской гостиной, среди фарфора и сплетен, и у него не получилось. Эта девушка с её молчаливым достоинством и усталым лицом выглядела чужой в любых декорациях.

Вскоре экипаж замедлил ход и свернул на постоялый двор. Гостиница оказалась старой, но добротной: двухэтажное здание с тёплым светом в окнах и трубой, из которой лениво поднимался дым. Клейтон вышел первым, размял затёкшие плечи и подал руку Джорджиане. Она оперлась на его ладонь, и он почувствовал, как холодны её пальцы даже сквозь тонкую перчатку. На мгновение он задержал её руку в своей и тут же отпустил.

— Вы замёрзли, — тихо заметил он.

— Немного, но это пустяки.

Она не жаловалась, и это вызывало нечто похожее на уважение.

Внутри, в общем зале, пахло элем, жареным мясом и дымом камина. Клейтон снял плащ, оглядел помещение привычным взглядом и велел хозяину приготовить две комнаты и подать ужин. Отдельно он распорядился, чтобы мисс Эшборн принесли грелку и горячего чаю.