— С чего вы взяли?

— Вы уходите из дома до того, как я спускаюсь к завтраку, и возвращаетесь, когда я уже поднимаюсь к себе. Вы не появляетесь за ужином. И сегодня вы предложили мне прогулку только потому, что леди Элеонор должна была поехать с нами, и, когда она отказалась, вы всё равно не отменили поездку. Это странно, не находите?

Он помолчал, и я увидела, как на его скулах заиграли желваки.

— Я не избегаю вас, — произнёс он наконец, но голос его звучал неубедительно. — У меня много дел.

— Я не упрекаю вас, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Я просто хочу понять.

Он ничего не ответил, и мы проехали ещё несколько минут в молчании. Я уже решила, что разговор закончен, когда он вдруг заговорил снова, и в его голосе прозвучала такая горечь, что я вздрогнула: — Вы понимаете, что происходит между нами?

Я посмотрела на него, и сердце моё забилось быстрее.

— Понимаю.

— И вы понимаете, что это неправильно?

— Я понимаю, что вы так думаете.

Он резко повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнуло что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

— Я не думаю, — произнёс он. — Я знаю. Я ваш опекун. Я отвечаю за вас перед законом и перед обществом. И я не имею права...-он запнулся, и я увидела, как на его лице отражается внутренняя борьба. — Я не имею права чувствовать то, что чувствую.

Я молчала, потому что не знала, что сказать. Его слова были признанием, и в этом признании было столько боли, что мне захотелось протянуть руку и коснуться его, но я не посмела.

— Тогда что нам делать? — наконец спросила я.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Ничего, — кротко ответил он. — Мы будем делать то, что должны. Я найду вам достойную партию, и вы выйдете замуж. А я женюсь на леди Августе, как и было решено. Это единственный разумный выход.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Его слова были логичны, правильны и абсолютно невыносимы.

— А если я не хочу выходить замуж? — спросила я, и голос мой дрогнул.

— Это не имеет значения, — произнёс он, но в его глазах промелькнуло что-то, что противоречило его словам. — Вы должны думать о будущем. О своём положении. Я не могу обеспечить вам то, что вы заслуживаете, если вы останетесь здесь. А если вы останетесь...-он не договорил.

Мы доехали до конца аллеи и повернули обратно. Солнце уже клонилось к закату, и воздух становился холоднее. Я чувствовала, как между нами повисло что-то тяжёлое, невысказанное, и понимала, что этот разговор не закончен, а лишь отложен.

Когда мы вернулись домой, Клейтон помог мне спуститься с лошади. Его руки на мгновение задержались на моей талии, и я почувствовала, как сквозь перчатки его пальцы слегка сжались. Я подняла на него глаза, и в этот момент между нами снова вспыхнуло то самое притяжение, от которого у меня подкосились ноги. Он смотрел на меня, и в его глазах была такая мука, что мне стало больно.

— Простите, — прошептал он и отступил на шаг, разрывая контакт.

Я ничего не ответила. Я просто стояла и смотрела, как он уходит, и чувствовала, как в груди что-то разрывается.

Медленно, мучительно, но разрывается.

Вечером за ужином герцог был, как всегда, сдержан и молчалив, но я замечала, что его взгляд то и дело возвращается ко мне, когда он думает, что я не вижу. И я поняла, что, как бы он ни старался держаться, как бы ни убеждал себя в правильности своих решений, он не может победить то, что происходит между нами. Это было сильнее его. И, возможно, сильнее меня.

А ночью, когда я лежала в постели, глядя в потолок, я думала о том, что он сказал: «Я не имею права чувствовать то, что чувствую». Но разве можно запретить себе чувствовать? Разве можно приказать сердцу замолчать? Я знала ответ. И, судя по тому, как он смотрел на меня, он тоже его знал. И это знание было мучительнее любого запрета.

Даша

На следующее утро после прогулки в Гайд-парке я спустилась к завтраку с твёрдым намерением вести себя так, будто ничего не произошло. Это было нелегко, потому что память о разговоре в парке о словах Клейтона, о его взгляде, о том, как его пальцы сжались на моей талии, не отпускала меня ни на минуту. Но я решила, что не стану первой нарушать то хрупкое перемирие, которое установилось между нами после нашего возвращения. Если Клейтон хотел делать вид, что между нами ничего нет, я могла играть в эту игру не хуже него.

Он уже сидел за столом, когда я вошла, и при моём появлении поднял голову. На мгновение наши взгляды встретились, и я увидела в его глазах то же самое выражение, что и накануне вечером: смесь сдержанности и чего-то более глубокого, что он изо всех сил старался скрыть. Он коротко кивнул и вернулся к своей газете, а я заняла своё место, чувствуя, как между нами снова повисает то самое напряжение, которое я уже начинала считать неизбежным.

Леди Элеонор, к моему удивлению, была в прекрасном расположении духа. Она объявила, что сегодня мы едем в книжную лавку мистера Хукхэма на Пикадилли, чтобы пополнить библиотеку, и что она уже распорядилась подать экипаж к одиннадцати. Я обрадовалась этой поездке, потому что книги были единственным, что давало мне ощущение связи с моим прошлым, и потому что мне хотелось хоть на время вырваться из дома, где всё напоминало о Клейтоне.

Когда мы уже собирались выходить, герцог неожиданно поднялся из-за стола и сказал, что поедет с нами. Леди Элеонор удивлённо приподняла бровь, но ничего не сказала, а я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Он избегал меня четыре дня, а теперь сам вызвался сопровождать нас в лавку, где не было ни приёмов, ни светских обязанностей, ни необходимости играть роль опекуна. Я не понимала, что это значит, и не решалась спросить.

В экипаже мы ехали втроём, и разговор не клеился. Леди Элеонор рассказывала о книгах, которые хотела бы найти, Клейтон отвечал односложно, а я смотрела в окно и чувствовала, как его колено время от времени касается моего, когда экипаж подпрыгивал на ухабах. Он не отстранялся, и я тоже не отодвигалась, и от этого случайного прикосновения по моей коже пробегала дрожь, которую я старательно прятала.

Лавка мистера Хукхэма оказалась узкой, но светлой, с высокими стеллажами, уходящими под самый потолок, и запахом старой бумаги и кожи, который я любила с детства. Мистер Хукхэм, невысокий человек с седыми бакенбардами и в очках на кончике носа, встретил нас с почтительностью, которая граничила с подобострастием, и принялся показывать леди Элеонор новые поступления. Я отошла в сторону, разглядывая корешки на полках, и вскоре наткнулась на небольшой том стихов, который показался мне знакомым. Я взяла его в руки и раскрыла, и в этот момент услышала за спиной знакомый голос: — Мисс Эшборн, какая приятная встреча.

Я обернулась и увидела лорда Маркуса Блэквуда. Он был в тёмно-зелёном сюртуке, который шёл к его серым глазам, и держал в руках небольшую книгу в кожаном переплёте. При виде меня его лицо осветилось той сдержанной улыбкой, которая всегда казалась мне искренней.

— Лорд Блэквуд, — ответила я, невольно улыбнувшись в ответ. — Я не ожидала встретить вас здесь.

— Я часто заглядываю к мистеру Хукхэму, — сказал он, подходя ближе. — Это одна из немногих лавок в Лондоне, где можно найти что-то, кроме романов и проповедей. Позвольте спросить, что вы выбрали?

Я показала ему томик стихов, и он одобрительно кивнул.

— Прекрасный выбор. Этот поэт не в моде, но его строки стоит читать медленно, по утрам, когда голова свежа. Я сам перечитываю его каждую зиму.

Мы разговорились о книгах, и я впервые за долгое время почувствовала себя легко. Лорд Блэквуд был не из тех, кто сыплет комплиментами и пустыми любезностями. Он говорил о том, что его занимало, и слушал с тем вниманием, которое я редко встречала в этом мире. Он рассказал, что привёз в Лондон несколько редких изданий из своего поместья и что подумывает передать их в библиотеку, если найдётся достойное место. Я поделилась своими мыслями о прочитанном за последние недели, и он слушал, не перебивая, а потом задал вопрос, который показал, что он действительно вникал в то, что я говорила.