— Мой долг — защитить её репутацию, а не подвергать её риску, — сказал он. — Если я дам волю тому, что...-Он снова не смог закончить фразу. — Это не обсуждается.

Леди Элеонор долго смотрела на него, и в её светло-голубых глазах, обычно таких живых и ироничных, сейчас читалось понимание, смешанное с грустью.

— Я не говорю, что ты должен нарушить своё слово, — произнесла она наконец. — Я лишь прошу тебя быть честным с самим собой. Ты всю жизнь делаешь то, что должен, и ни разу не позволил себе остановиться и спросить, чего хочешь ты сам. Может быть, пришло время хотя бы признать, что это желание существует, даже если ты не собираешься ему следовать.

— И что это изменит? — резко спросил Клейтон.

— Не знаю, — она пожала плечами, и этот жест сделал её намного моложе. — Но отрицание ещё никого не делало счастливым. А ты, мой дорогой, давно уже не выглядишь счастливым.

Клейтон не нашёлся, что ответить. Её слова задели его глубже, чем он готов был признать, потому что были правдивы. Он действительно не помнил, когда в последний раз чувствовал себя счастливым. Наверное, в детстве, до смерти родителей, когда мир ещё был простым и обещал радость, а не сплошную череду обязанностей.

Леди Элеонор поднялась и, подойдя к нему, коснулась ладонью его плеча. Её прикосновение было лёгким, почти материнским, и Клейтон, не ожидая этого, почувствовал, как внутри что-то дрогнуло.

— Я не стану тебя учить, — сказала она тихо. — Ты взрослый мужчина и сам решишь, как быть. Но помни, что долг перед собой — это тоже долг, и пренебрегать им так же опасно, как пренебрегать обязательствами перед другими. А теперь иди спать. Завтра будет тяжёлый день.

Она вышла, и в кабинете снова стало тихо. Клейтон остался сидеть, глядя на закрывшуюся дверь, и в голове у него крутились её слова. «Долг перед собой — это тоже долг». Ему хотелось возразить, что это софистика, что такие рассуждения ведут к хаосу и распущенности, но он не мог избавиться от мысли, что в её словах была та простая истина, которую он всю жизнь старался не замечать.

Он поднялся, подошёл к окну и отдёрнул штору. За окном было темно, лишь редкие фонари бросали жёлтый свет на мокрую мостовую. Он представил, как Джорджиана лежит в своей постели, укрывшись одеялом, и как её тёмно-русые волосы рассыпались по подушке, и это видение обожгло его острее, чем бренди. Он сжал кулаки и до боли прикусил внутреннюю сторону щеки, пытаясь отрезвить себя.

Это не могло продолжаться! Он должен держаться от неё подальше, свести общение к необходимому минимуму, напомнить себе, что она — его обязанность, а не предмет желания. Он даст ей образование, вывезет в свет, найдёт подходящую партию и забудет о том, что чувствовал в эти первые недели. А чувства... Чувства у него не было права испытывать.

Он отошёл от окна и направился к двери, но у самого порога остановился и оглянулся на кабинет, словно искал в нём ответа. Потом тряхнул головой, словно отгоняя наваждение, и вышел в тёмный коридор.

Шаги его гулко отдавались на мраморном полу, когда он поднимался по лестнице. Дом спал, и в этой тишине было что-то торжественное, как будто сами стены знали то, чего он не мог высказать вслух. Проходя мимо двери в спальню Джорджианы, он невольно замедлил шаг. Из-за двери не доносилось ни звука, и он поймал себя на том, что прислушивается, как будто её дыхание могло что-то ему сказать. Это было нелепо, и он поспешил пройти дальше, но мысль о том, что она так близко, не отпускала его до самой спальни.

Он разделся в темноте, не зажигая свечи, и лёг в постель, но сон не шёл. Он лежал, глядя в потолок, и думал о том, что завтра увидит её за завтраком, и ему придётся снова делать вид, что всё в порядке, что его не волнует то, как она наклоняет голову, когда слушает, и как улыбается, когда думает, что её никто не видит. И где-то глубоко внутри, под слоем долга и приличий, зрело понимание того, что притворяться с каждым днём становится всё труднее.

Он повернулся на бок и закрыл глаза, но перед внутренним взором всё ещё стояло её лицо, освещённое пламенем свечей, и он уже не знал, было это воспоминанием или мечтой. Впрочем, какая разница, подумал он с горечью. И то и другое причиняло боль, а боль была единственным чувством, которое он позволял себе испытывать в полной мере.

Дорогие читатели, прошу прощения за задержку. Автор потерял работу и несколько последних дней были сложными…

Даша

Утро после музыкального вечера выдалось на удивление солнечным, и это казалось мне добрым предзнаменованием, хотя я старалась не придавать значения подобным мелочам. Лондон за окном моей спальни выглядел почти праздничным: мокрая после ночного дождя мостовая блестела, отражая бледное ноябрьское солнце, а редкие прохожие, спешившие по своим делам, уже не выглядели такими хмурыми, как в предыдущие дни. Я стояла у окна, кутаясь в шаль, и думала о вчерашнем вечере, который никак не выходил у меня из головы, сколько бы я ни пыталась сосредоточиться на чём-то другом.

Вспоминался мне, разумеется, не сам приём и не гости, которых я благополучно забыла почти сразу после того, как они откланялись. В памяти снова и снова всплывал тот короткий разговор с герцогом у окна, его слова о том, что у меня есть то, чему нельзя научить, и то, как он смотрел на меня при этом: пристально, серьёзно, словно видел не просто подопечную, а кого-то, кто имел для него значение. Я гнала от себя эти мысли, убеждая себя, что придаю слишком много значения обычной любезности, но чем дольше я об этом думала, тем сильнее становилось ощущение, что между нами происходило нечто, чему я не могла подобрать названия.

За завтраком леди Элеонор встретила меня с той особенной полуулыбкой, которая появлялась на её лице, когда она собиралась сообщить что-то, по её мнению, забавное или важное. Она сидела за столом, как всегда безупречно одетая, и маленькими глотками пила чай, а перед ней лежала раскрытая записная книжка, в которую она время от времени заглядывала.

— Доброе утро, моя дорогая, — произнесла она, кивая мне на стул напротив. — Надеюсь, вы хорошо спали, потому что день обещает быть насыщенным.

— Доброе утро, миледи, — ответила я, усаживаясь и беря с блюда тёплый тост. — Признаться, я ожидала, что после вчерашнего вечера наступит затишье.

— Затишье, — повторила леди Элеонор с оттенком лёгкой насмешки в голосе, — это не то слово, которое подходит для лондонского сезона. После первого выхода в свет затишья не бывает. Напротив, теперь всё только начнётся. И, судя по всему, началось оно раньше, чем я предполагала.

Она бросила выразительный взгляд на столик у двери, и я, проследив за ним, увидела то, чего не заметила при входе: на столике стояли цветы. Целых три букета, аккуратно перевязанных лентами, и рядом с ними лежала стопка визитных карточек, которую я поначалу приняла за утреннюю корреспонденцию леди Элеонор.

Я перевела взгляд на наставницу и недоверчиво приподняла бровь.

— Это всё мне?

— Вам, — подтвердила леди Элеонор, и её улыбка стала шире. — И это, заметьте, только начало. Букеты принесли рано утром, пока вы ещё спали. Я распорядилась не тревожить вас, но пришло время разобрать, от кого они, и решить, кому мы ответим визитом, а кого проигнорируем.

Я отложила тост и подошла к столику. Букеты оказались на редкость красивыми: один из бледно-розовых роз, другой из белых лилий, третий — из каких-то незнакомых мне мелких цветов, собранных в изящную композицию. От них исходил тонкий, сладковатый аромат, наполнивший столовую. Я осторожно коснулась лепестков и почувствовала себя героиней романа, которую вдруг начали осыпать знаками внимания, хотя ещё вчера она понятия не имела, что такое сезон.

— И кто же эти таинственные поклонники? — спросила я, беря одну из карточек.

Леди Элеонор подошла ко мне и взяла другую карточку, поднеся её к глазам.

— Лорд Уильям Хартфорд, — прочитала она. — Внук графа, состояние умеренное, но репутация безупречная. Был вчера на вечере и, судя по всему, остался под сильным впечатлением.