— Я не должен этого делать, — прошептал он, но не отстранился. — Я не должен...

— Тогда почему вы это делаете? — спросила я, и мой голос прозвучал тише, чем я ожидала.

Он не ответил. Вместо этого он наклонился и коснулся губами моего лба. Это был лёгкий, почти невесомый поцелуй, который длился всего мгновение, но от которого у меня подкосились ноги. А затем он резко отступил, словно обжёгшись, и я увидела, как на его лице появилось выражение, которое я не видела прежде: смесь ужаса и отчаяния.

— Простите меня, — произнёс он, и его голос был полон боли. — Я не должен был... Это неправильно. Вы моя подопечная, и я...

Он не закончил. Он просто повернулся и ушёл, оставив меня одну на террасе, с сердцем, которое колотилось так, словно пыталось вырваться из груди. Я стояла, глядя ему вслед, и чувствовала, как холодный ночной воздух остужает мою разгорячённую кожу, но не может остудить то, что происходило у меня внутри.

Я вернулась в гостиную через несколько минут, стараясь, чтобы лицо не выдавало бури, бушевавшей у меня в душе. Леди Элеонор уже искала меня глазами, и я направилась к ней, но на полпути меня остановила леди Августа. Она, казалось, только и ждала моего возвращения стоя у окна с бокалом в руке, и её голубые глаза смотрели на меня с той внимательностью, от которой не укрылась бы и малейшая перемена в моём облике.

— Мисс Эшборн, — произнесла она вкрадчиво, когда я поравнялась с ней. — Вы выглядите так, словно увидели привидение. Всё в порядке?

— Всё прекрасно, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Благодарю за беспокойство.

— Правда? — Она чуть склонила голову набок, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на торжество. — А мне показалось, что вы выходили на террасу... Не одна.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось, но не позволила себе ни вздрогнуть, ни отвести взгляд.

— Я выходила подышать воздухом, — ответила я спокойно. — И, право, не понимаю, почему это вас так интересует.

— О, просто участие, — леди Августа улыбнулась, и в этой улыбке было столько сладости, что мне захотелось поморщиться. — Я ведь почти член семьи. И мне небезразлично, что происходит с подопечной моего будущего мужа.

Она произнесла это с таким нажимом на слово «будущего», что я невольно подумала: она знает. Или, по крайней мере, догадывается. И от этого знания её улыбка становилась всё шире, а взгляд всё острее.

— Леди Элеонор ждёт меня, — сказала я, не желая продолжать этот разговор. — Прошу меня извинить.

Я отошла, чувствуя, как её взгляд сверлит мне спину, и весь остаток вечера не могла избавиться от ощущения, что леди Августа теперь знает что-то, что может стать оружием в её руках. И, глядя на неё через комнату — такую безупречную, улыбающуюся, окружённую поклонниками и подхалимами, я впервые почувствовала не просто настороженность, а настоящую тревогу. Потому что поняла: она не остановится. И следующий её шаг будет куда опаснее всех предыдущих колкостей.

Даша

После вечера у леди Хартфорд прошло четыре дня, и все эти четыре дня я почти не видела Клейтона. Он уходил из дома рано, возвращался поздно, и за ужином, если и появлялся, то был молчалив и сдержан до такой степени, что леди Элеонор дважды бросала на него обеспокоенные взгляды. Я знала, что он избегает меня, и это знание было горьким, но не удивляло. После того, что произошло на террасе, после того, как он коснулся моей щеки и назвал меня по имени, он, вероятно, решил, что отступление — единственный способ сохранить контроль над собой. Я не могла его винить, но и принять это было нелегко.

Леди Элеонор, разумеется, заметила перемену. В один из вечеров, когда мы сидели в гостиной вдвоём, она отложила книгу и посмотрела на меня с той прямотой, которая всегда меня обезоруживала.

— Вы с Клейтоном поссорились? — спросила она без предисловий.

Я покачала головой.

— Нет. Мы не ссорились.

— Тогда почему он ходит с таким лицом, будто проглотил шпагу, а ты смотришь в окно так, словно ждёшь, что там появится ответ на все вопросы?

Я не нашлась, что сказать. Леди Элеонор вздохнула и вернулась к своей книге, но я чувствовала, что она не оставила эту тему, а лишь отложила её до более подходящего момента.

На пятый день, когда я уже начала свыкаться с мыслью, что Клейтон решил вычеркнуть меня из своей жизни, произошло неожиданное. Я сидела в библиотеке, разбирая книги, которые леди Элеонор рекомендовала мне для чтения, когда дверь отворилась и на пороге появился герцог. Он был одет для верховой езды в тёмный сюртук, сапоги, перчатки, и в его облике было что-то такое, отчего я отложила книгу и не сразу нашлась с ответом. Я отвыкла видеть его в неформальной обстановке, и теперь, когда он стоял передо мной, я снова почувствовала то самое притяжение, которое так старательно гнала от себя все эти дни.

— Мисс Эшборн, — произнёс он, и в его голосе не было ни тепла, ни холода, только ровная вежливость. — Я собираюсь проехаться по Гайд-парку. Не хотите ли составить мне компанию?

Я удивлённо посмотрела на него. За всё время моего пребывания в Лондоне он ни разу не предлагал мне ничего подобного. Мы выезжали вместе только по делам, и то всегда в сопровождении леди Элеонор.

— Вы уверены, что это уместно? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Леди Элеонор поедет с нами, — ответил он. — И, кроме того, прогулка верхом это неотъемлемая часть воспитания юной леди. Вам нужно учиться держаться в седле, если вы собираетесь блистать в свете.

Это было сказано тоном, не терпящим возражений, и я поняла, что он уже всё решил. Возможно, это была его попытка вернуть наши отношения в привычное русло. Он опекун, а я подопечная, и я решила не мешать ему.

Мы выехали через полчаса. Леди Элеонор, к моему удивлению, отказалась от прогулки, сославшись на головную боль, и я заподозрила, что она сделала это намеренно, оставив нас наедине. Клейтон ничего не сказал, но я заметила, как его челюсти сжались, когда тётя объявила о своём решении.

Гайд-парк в ноябре был не самым приветливым местом: деревья стояли голые, трава побурела от мороза, и редкие прохожие кутались в тёплые плащи. Но небо сегодня было ясным, и солнце, хоть и бледное, освещало дорожки, придавая всему вокруг оттенок тихой, печальной красоты. Мы ехали рядом, и я чувствовала, как между нами повисает то самое напряжение, которое я замечала всё чаще в последние дни. Клейтон молчал, глядя прямо перед собой, и я не решалась нарушить это молчание первой.

Наконец, когда мы свернули на одну из аллей, он заговорил:

— Вы хорошо держитесь в седле. Признаться, я ожидал, что вы будете чувствовать себя менее уверенно.

Я улыбнулась, вспомнив, как в моём прошлом мире каждое лето проводила в конном лагере под Москвой. Тогда это казалось обычным делом: родители хотели, чтобы я умела держаться в седле, и я проводила там по две недели, учась ездить рысью и галопом, чистить лошадей и заплетать им гривы. Я и не думала, что этот навык когда-нибудь пригодится в другом веке. Но вот он всё-таки пригодился.

— Тётушка Эдит держала пони, — сказала я, потому что это было проще, чем объяснять правду. — Я часто ездила с ней, когда была маленькой. Потом, когда подросла, продолжала ездить одна. Это оказалось полезным.

— Значит, у вас есть опыт, — заметил он. — Это хорошо. Многие юные леди боятся лошадей, и это сильно ограничивает их возможности.

Он снова замолчал, и я поняла, что разговор не клеится. Мы ехали дальше, и я украдкой разглядывала его профиль, освещённый бледным солнцем: прямую линию носа, твёрдый подбородок, тень щетины, которая всегда придавала ему немного разбойничий вид. Он был красив той красотой, которая не бросается в глаза, но притягивает. Она не яркая, а глубокая, как тёмная вода в лесном озере.

— Вы избегаете меня, — неожиданно для самой себя произнесла я.

Клейтон чуть повернул голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на досаду.