Они сели за стол у окна. Джорджиана осмотрела зал без жеманства, с тем же спокойным любопытством, которое он уже начинал узнавать. Она не ёжилась, не хмурилась, просто разглядывала тёмные балки, оловянные кружки, закопчённый камин.

— Вы, кажется, чувствуете себя вполне уютно, — заметил Клейтон, разламывая хлеб.

— А разве у меня есть причина чувствовать себя иначе? — спросила она.

— Иные леди на вашем месте устроили бы истерику при виде подобного заведения.

— Я не иная леди.

— Это я уже понял.

Она чуть улыбнулась, уголками губ, и эта улыбка на мгновение сделала её лицо живым, почти красивым. Потом она опустила глаза и принялась за суп.

Весь ужин прошёл почти в молчании. Клейтон не лез с расспросами, Джорджиана не пыталась поддерживать беседу. Это было странно, но не неприятно. Тишина за столом вдруг показалась ему не напряжённой, а почти уютной, словно они оба смирились с необходимостью делить друг с другом пространство и решили не усложнять его лишними словами.

После ужина Клейтон проводил её до двери комнаты.

— Мы выезжаем рано, — сказал он. — Постарайтесь отдохнуть.

— Благодарю. — Джорджиана остановилась, взялась за ручку двери и, чуть помедлив, добавила: — За грелку и чай, спасибо отдельно. Вы… Очень заботливы, ваша светлость.

— Это входит в мои обязанности, — сухо ответил Клейтон, но про себя отметил, что слово «заботливы» прозвучало неожиданно. Никто не называл его заботливым. Да и сам он не привык о себе так думать, скорее он считал себя человеком ответственным.

Джорджиана кивнула и скрылась за дверью.

Клейтон пошёл в свою комнату. Растопил камин, дрова занялись быстро, и пламя осветило простую, но чистую комнату. Он сел в кресло, вытянул ноги и наконец позволил себе расслабиться. Перед глазами всё ещё стояло лицо Джорджианы — бледное, с тёмно-серыми глазами и рыжеватым отблеском в волосах. Он вспомнил, как она сказала «это пустяки», когда он заметил, что она замёрзла. Ни жалоб, ни требований, ни кокетства. Просто слова, сказанные без всякой задней мысли.

Это было необычно. Это выбивалось из всех его представлений о юных леди, особенно о тех, что выросли в глуши.

Он подумал о леди Августе — совершенной, утончённой, умеющей держать себя в любой ситуации. Августа никогда бы не надела серое шерстяное платье с протёртыми рукавами, никогда бы не стала есть суп с аппетитом, не скрывая этого. Августа была идеальна. И всё же сейчас, глядя в огонь, Клейтон поймал себя на мысли, что думает не о ней, а о девушке за стеной.

Он одёрнул себя. Это усталость. И дорога. И досада на сорванные планы. Завтра он привезёт подопечную в Лондон, передаст тёте Элеонор и вернётся к привычному течению жизни. А Джорджиана Эшборн займёт своё место среди прочих обязательств, которые он привык исполнять с холодной тщательностью.

Он лёг в постель, но сон пришёл не сразу. За стеной было тихо. Он прислушался. Было не слышно ни шагов, ни вздохов, и почему-то это спокойствие, исходившее от неё, казалось заразительным. Он закрыл глаза. Последней мыслью, скользнувшей перед тем, как он провалился в дремоту, была непрошеная мысль: возможно, эта девушка окажется не просто обязанностью. Возможно, она окажется проблемой. А с проблемами он умел справляться, и именно это его немного успокоило.

Даша

Лондон я увидела сквозь пелену дождя и усталости.

Экипаж катил по мостовой уже около часа, но я всё ещё не могла оторваться от окна, хотя глаза слипались, а шея затекла от долгой дороги. За стеклом проплывали дома — сначала редкие, с палисадниками и мокрыми деревьями, потом всё плотнее, выше, темнее. Улицы сужались, становились более шумными, и в какой-то момент я поняла, что мы больше не одни. Нас обгоняли кебы и кареты, по тротуарам спешили люди под зонтами, мальчишки-газетчики выкрикивали заголовки, и вся эта суета, влажная, дымная, пропахшая углём и лошадьми, обрушилась на меня разом. Совсем недавно я читала о Лондоне в книгах(у тётушки Эдит была пара старых томов с гравюрами), но одно дело рассматривать картинки, и совсем другое — стать их частью.

Я потёрла глаза. Герцог сидел напротив и молчал. За всю дорогу от постоялого двора он сказал едва ли десяток фраз, и это начинало казаться мне почти уютным. Его молчание не было враждебным или презрительным, а скорее выжидательным, словно он наблюдал за мной и делал пометки в уме, которые пока не спешил озвучивать. Когда наши взгляды случайно встречались, он не отводил глаз первым, но и не задерживал их дольше приличного. Вежливость, граничащая с отчуждением.

Я отвечала ему тем же. За окном было слишком много нового, чтобы тратить силы на разговоры. Я смотрела на город и пыталась понять, что чувствую. Это точно был не страх. Скорее напряжение, сжатое где-то под рёбрами. Любопытство, смешанное с осторожностью. И немного тоски по дому, которого у меня больше не было. Я думала о тетушке Эдит, но слёз не было, осталась только тихая, застарелая грусть, которая уже стала частью меня. Она не мешала, просто лежала где-то глубоко и напоминала о себе в случайные мгновения.

— Мы почти приехали, — произнёс герцог, и я вздрогнула от неожиданности. Его голос звучал ровно, без какого-либо выражения.

— Благодарю, ваша светлость.

Он чуть склонил голову и снова замолчал. Я перевела дыхание и расправила плечи. Серое платье, в котором я провела последние три дня, выглядело удручающе, и я знала это, но мне было всё равно. В конце концов, меня везут не на бал.

Экипаж свернул на широкую улицу, застроенную особняками из серого камня, с высокими окнами и коваными оградами. Здесь было тише, почти торжественно, и деревья вдоль тротуаров стояли голые, но ухоженные. Я узнала Гросвенор-сквер только потому, что герцог упомянул это название накануне. Дом его светлости оказался угловым, в четыре этажа, с парадным входом под массивным портиком. Две колонны поддерживали балкон, на котором даже сейчас, в ноябрьскую слякоть, темнели кадки с какими-то вечнозелёными растениями. Я сглотнула. Всё это выглядело как декорация к роману, который я когда-то читала, лёжа на диване в своей квартире, и вот теперь я здесь, внутри этой декорации, в промокших ботинках и с саквояжем, в котором лежит всё моё имущество.

Лакей в ливрее распахнул дверцу. Герцог вышел первым и подал мне руку. Я оперлась на неё, ступила на мокрые ступени и подняла глаза на фасад. Дом смотрел на меня тёмными окнами, и только в двух из них горел свет. Тёплый, желтоватый, обещающий хоть какое-то подобие уюта.

— Тётя встретит вас в малой гостиной, — сказал герцог, пропуская меня вперёд.

Холл оказался огромным. Пол из чёрного и белого мрамора, лестница с резными перилами, уходящая куда-то в полумрак второго этажа, портреты в тяжёлых рамах, канделябры, от которых пахло воском. Я шла, стараясь не стучать каблуками слишком громко, и чувствовала себя муравьём, случайно заползшим в собор. В моём мире я бывала в музеях и старинных усадьбах, но одно дело — рассматривать всё это с экскурсией, и совсем другое — понимать, что теперь это часть твоей повседневной жизни. Или не часть. Скорее декорация, в которую меня поместили и ждут, что я впишусь.

Дворецкий, высокий, седой, с лицом, не выражавшим ровным счётом ничего, открыл перед нами дверь в малую гостиную. «Малая» она была, видимо, только по местным меркам: комната размером с хорошую студию, обитая голубым шёлком, с камином, в котором горел настоящий огонь, и с мебелью, которая выглядела так, будто на неё никогда не садились.

У камина стояла женщина.

Леди Элеонор Уэнтворт оказалась совсем не такой, какой я её себе представляла. Я ожидала увидеть сухую, чопорную старуху с кружевным чепцом и ледяным взглядом, но передо мной стояла высокая, статная дама с серебристыми волосами, уложенными в высокую причёску, и живыми, удивительно молодыми глазами. Они были светло-голубыми, почти прозрачными, и смотрели на меня с откровенным любопытством, без тени снисходительности. Она была одета в платье из тёмно-синего бархата, и на её груди поблёскивала брошь с сапфиром, не кричащая, но явно дорогая.