Я хмыкнула, разглядывая карточку, на которой витиеватым почерком было выведено имя и приписка: «С глубочайшим уважением и надеждой на скорую встречу».

— А второй? — поинтересовалась я.

— Мистер Джордж Лэнгтон, — продолжала леди Элеонор. — Младший сын баронета. Небогат, но неглуп и, говорят, пишет недурные стихи. Его букет, полагаю, вот этот, с лилиями, потому что лилии он присылает каждой девице, в которую ему случается влюбиться на неделю.

Я не удержалась от смеха.

— Вы хотите сказать, что я уже стала частью его коллекции?

— Вполне возможно, — ответила леди Элеонор, и в её глазах заплясали весёлые искорки. — Но не обольщайтесь: его страсть обычно угасает быстрее, чем успевают завянуть лилии.

— А третий?

Леди Элеонор взяла последнюю карточку и нахмурилась, словно прочитала что-то неожиданное.

— Лорд Маркус Блэквуд, — произнесла она медленно. — Это уже серьёзнее. Ему под тридцать, он владеет приличным состоянием и слывёт человеком рассудительным. Его внимание — не пустяк.

Я взяла карточку из её рук и пробежала глазами по строкам. Почерк у лорда Блэквуда был ровным, без излишеств, и сама записка отличалась сдержанностью: «Свидетельствую своё почтение и надеюсь на честь быть представленным более обстоятельно».

— Что ж, — сказала я, возвращая карточку, — по крайней мере, он не клянётся в вечной любви с первого взгляда.

— Это обнадёживает, — согласилась леди Элеонор. — И, кстати, обнадёживает больше, чем вы думаете. Лорд Блэквуд не из тех, кто разбрасывается вниманием. Если он прислал цветы, значит, вы его заинтересовали всерьёз.

Я почувствовала, как внутри что-то шевельнулось. Не то гордость, не то тревога. В моём мире внимание мужчин было делом обычным, и я давно научилась относиться к нему спокойно, но здесь всё иначе. Здесь каждая карточка, каждый букет имели значение, и за ними стояли намерения, которые следовало читать между строк.

В этот момент дверь столовой отворилась, и на пороге появился герцог. Он был одет по-домашнему в тёмный сюртук и светлый жилет, но даже в этом наряде умудрялся выглядеть так, будто только что сошёл с портрета. Каштановые волосы были причёсаны, но одна прядь, как всегда, падала на лоб, придавая ему чуть небрежный вид. Глаза его скользнули по мне, потом по букетам на столике, и я заметила, как его лицо сделалось на мгновение непроницаемым, словно он натянул маску, под которой прятал всё лишнее.

— Доброе утро, — произнёс он, занимая своё место во главе стола. — Вижу, у нас уже появились поклонники.

— Доброе утро, ваша светлость, — отозвалась я, садясь обратно. — Вы, кажется, удивлены.

— Я не удивлён, — ответил он, разворачивая салфетку. — Скорее, заинтригован. Кто отличился?

Леди Элеонор принялась перечислять имена, и герцог слушал её, не перебивая, но я заметила, как его челюсти слегка сжались, когда прозвучало имя лорда Блэквуда. Он ничего не сказал, лишь потянулся к кофейнику, и в этом движении было столько сдержанной напряжённости, что мне стало не по себе.

— Лорд Блэквуд? — переспросил он, словно не расслышал. — Это неожиданно.

— Почему же? — поинтересовалась я, намазывая маслом тост. — По-вашему, я не заслуживаю внимания серьёзного человека?

— Я этого не говорил, — ответил герцог, и его голос прозвучал сухо-Просто лорд Блэквуд не из тех, кто действует импульсивно. Если он прислал вам цветы, значит, он имел возможность оценить вас ещё до вчерашнего вечера.

— Или же вчерашний вечер произвёл на него достаточно сильное впечатление, — заметила я, не удержавшись от лёгкой улыбки.

Герцог промолчал, но его взгляд, брошенный на меня поверх чашки, был красноречивее любых слов. В нём читалось что-то такое, отчего у меня перехватило дыхание, и я поспешила отвести глаза, сделав вид, что меня чрезвычайно занимает содержимое моей тарелки.

Завтрак продолжился в молчании, которое нарушалось только стуком приборов и негромкими репликами леди Элеонор о том, что сегодня нам предстоит принять нескольких посетителей. Я слушала её вполуха, потому что все мои мысли занимал герцог, сидевший напротив с таким видом, будто букеты на столике были его личным оскорблением. И я не могла отделаться от желания поддеть его ещё раз, чтобы увидеть, как под маской хладнокровия вспыхнет что-то живое.

— Ваша светлость, — обратилась я к нему, когда леди Элеонор ненадолго вышла, чтобы распорядиться насчёт комнаты для приёма гостей, — вы не одобряете моих поклонников?

Он поднял на меня глаза, и в них мелькнуло что-то, похожее на раздражение, но тут же исчезло.

— С чего вы взяли?

— У вас такое выражение лица, будто вы подсчитываете, сколько хлопот они вам доставят.

— Отчасти так и есть, — признал он, и я увидела, как уголки его губ едва заметно дрогнули. — Но, если честно, меня больше занимает другое.

— И что же?

— То, как ловко вы вчера избегали лорда Хартфорда весь вечер, а сегодня он уже присылает вам розы. Это наводит на размышления.

Я не удержалась от смеха.

— Вы следили за мной, ваша светлость?

— Я наблюдаю за всеми в моём доме, — ответил он, и в его голосе прозвучало нечто, от чего моё сердце пропустило удар. — В особенности за теми, кто привлекает излишнее внимание.

— И что же вы увидели?

Он помолчал, вертя в руках чашку, и я заметила, как напряглись его пальцы.

— Что вы не так просты, как хотите казаться, — сказал он наконец. — И что ваше остроумие — не просто способ защиты, а оружие, которым вы пользуетесь с завидной точностью.

Я почувствовала, как щёки заливает румянец, но не отвела взгляда.

— Вы делаете мне комплимент, ваша светлость?

— Констатирую факт, — ответил он, и его глаза потемнели. — И предупреждаю: в Лондоне не все оценят это по достоинству. Некоторые могут счесть ваш язык слишком острым для юной леди.

— А вы?

— Что — я?

— Вы считаете мой язык слишком острым?

Он откинулся на спинку стула, и я увидела, как на его губах появилась тень улыбки. Настолько мимолётная, что её можно было принять за игру света.

— Я считаю, что он доставляет неудобства, — произнёс он. — Но в то же время не могу не признать, что без него было бы скучно.

Я засмеялась, и в этот момент вернулась леди Элеонор, всплеснув руками при виде нас, сидящих в каком-то странном, напряжённом молчании, которое, впрочем, тут же растворилось в её деловитых распоряжениях. Остаток утра прошёл в приготовлениях, и я, поднимаясь к себе, чтобы сменить платье, поймала себя на том, что продолжаю улыбаться. В словах герцога не было признания, но было нечто большее — признание того, что он меня замечает. И, как бы я ни пыталась убедить себя, что мне всё равно, это наполняло меня смутным, тревожным счастьем.

Даша

К исходу второй недели моего пребывания в Лондоне я начала понимать, что светская жизнь это не просто череда визитов, примерок и улыбок. Это был сложный, запутанный лабиринт, где каждый поворот таил в себе либо новую возможность, либо новую ловушку, и отличить одно от другого порой не представлялось возможным. Я шла по этому лабиринту осторожно, как учила меня леди Элеонор, но всё равно то и дело наступала на невидимые границы, о существовании которых прежде не подозревала. И самым опасным участком этого лабиринта, самым коварным его поворотом была леди Августа Дэвенпорт.

Она появлялась в нашем доме с той же регулярностью, с какой в моём прошлом мире приходили еженедельные отчёты, и каждый её визит оставлял после себя ощущение лёгкого, едва уловимого беспокойства, которое я не могла до конца объяснить. Леди Августа была безупречна в каждом жесте, в каждом слове, в каждом взгляде, который она бросала на окружающих, и именно эта безупречность пугала меня больше всего. В моём мире я встречала таких женщин — тех, что никогда не повышают голос, никогда не выходят из себя, но при этом умудряются отравить воздух вокруг себя так, что дышать становится невозможно. Я научилась держаться от них подальше, но здесь, в Лондоне девятнадцатого века, бежать было некуда, и мне приходилось сидеть с леди Августой за одним столом, пить с ней чай и улыбаться, в то время как внутри у меня всё сжималось от напряжения.