Она приходила обычно во второй половине дня, когда герцог ещё не возвращался из своих бесконечных поездок по делам, и это, как я подозревала, было не случайно. Леди Августа предпочитала беседовать со мной и с леди Элеонор без свидетелей, и в этом был свой, особый расчёт: она могла говорить что угодно, и никто, кроме нас, не слышал её слов. Леди Элеонор, впрочем, не оставляла её без присмотра, но даже её присутствие не мешало Августе ронять фразы, которые при желании можно было принять за комплименты, а при более внимательном рассмотрении за тонкие, почти незаметные уколы.

— Мисс Эшборн, — сказала она однажды, когда мы сидели в малой гостиной, и служанка как раз наполняла её чашку, — вы всё больше напоминаете мне одну девушку, которую я знала в пансионе. Та тоже приехала из провинции и первое время совершенно терялась в Лондоне, но потом, к её чести, быстро освоилась. Правда, замуж она в итоге вышла за младшего сына викария, но это уже детали.

Она произнесла это с мягкой, почти ностальгической улыбкой, и в её голосе было столько светского участия, что любой, кто не знал её, поклялся бы, будто она рассказывает трогательную историю о старой подруге. Но я-то понимала, к чему она клонит: она сравнивала меня с провинциалкой, которая лишь чудом сумела подняться до уровня младшего сына викария, и давала понять, что мне уготована примерно та же участь.

Я не стала показывать, что задела её. Вместо этого я улыбнулась и ответила:

— Надеюсь, её брак был счастливым. В конце концов, счастье далеко не всегда зависит от того, насколько высоко стоит супруг.

— О, разумеется, — согласилась леди Августа, и её улыбка стала ещё слаще. — Но, согласитесь, положение в обществе тоже немаловажно. Особенно для тех, у кого нет ни имени, ни состояния, ни связей. Им приходится довольствоваться тем, что предложит судьба.

Она смотрела на меня своими голубыми глазами, и в них было столько холодного превосходства, что мне стоило огромного труда не ответить ей чем-нибудь резким. Я сдержалась лишь потому, что рядом сидела леди Элеонор, которая бросила на меня короткий предупреждающий взгляд, как бы напоминая о том, что не стоит опускаться до уровня подобных перепалок.

— Судьба, — сказала я, тщательно подбирая слова, — как известно, дама капризная. Она иногда преподносит сюрпризы, которых никто не ожидает. Даже те, у кого есть имя, состояние и связи.

Леди Августа чуть прищурилась, но не перестала улыбаться, и в этом была вся её сила: она никогда не переходила грань, никогда не позволяла себе открытой грубости, предпочитая яды, которые не оставляют следов. Я же, напротив, чувствовала, что моя сдержанность даёт трещины, и с каждым её визитом эти трещины становились всё шире.

Однажды, когда леди Элеонор ненадолго вышла распорядиться, леди Августа осталась со мной наедине, и разговор принял ещё более откровенный оборот. Она сидела напротив меня, откинувшись на спинку дивана, и лениво помешивала чай, глядя в окно с таким видом, будто всё вокруг принадлежало ей.

— Вы, должно быть, устали от всех этих уроков, — произнесла она, не поворачивая головы. — Леди Элеонор замечательная, но её методы могут показаться старомодными. Я, признаться, в вашем возрасте терпеть не могла учителей и наставников. Мне всё время казалось, что они хотят превратить меня в кого-то, кем я не являюсь.

Я удивлённо посмотрела на неё. Впервые за всё время её слова прозвучали почти искренне, и это сбивало с толку.

— У вас, должно быть, было множество наставников, — вежливо сказала я.

— Множество, — подтвердила она с лёгким вздохом. — И все они пытались привить мне то, что я, по их мнению, должна знать. Но знаете, что я усвоила лучше всего? Что в этом мире важно не то, что ты знаешь, а то, как ты это преподносишь. Можно быть сколь угодно умной, но если ты не умеешь подать себя, никто этого не оценит.

Она перевела на меня взгляд, и в нём впервые мелькнуло что-то похожее на интерес, не связанный с желанием унизить.

— Вы, мисс Эшборн, умеете подать себя. Это видно. Но вам не хватает...-она сделала паузу, словно подыскивая слово, — изящества. Того самого, которое отличает леди от просто красивой девушки.

Я не знала, что ответить. Её слова не были откровенной грубостью, но в них всё равно сквозило превосходство, и это задевало меня сильнее, чем прямые оскорбления. Я чувствовала, как внутри поднимается знакомая горячая волна, но сдержалась и лишь спокойно произнесла: — Изящество, как и многое другое, приходит с опытом. У меня ещё есть время.

— О да, — согласилась она. — Время у вас есть. Вот только хватит ли его, чтобы занять место, на которое вы, возможно, рассчитываете?.. — Она не договорила, но я поняла намёк.

— Я ни на что не рассчитываю, — ответила я ровно. — Я всего лишь пытаюсь устроить свою жизнь так, чтобы не зависеть от чужих решений.

— Похвальное стремление, — улыбнулась она. — Но, боюсь, в нашем обществе женщина всё равно зависит от мужчин. От отца, от мужа, от опекуна. И чем раньше вы это поймёте, тем легче вам будет.

Я посмотрела ей в глаза и увидела там не злобу, а глубокое, устоявшееся убеждение. Она действительно так думала, и от этого её слова становились ещё более неприятными. Я хотела возразить, сказать, что не собираюсь прожить жизнь в зависимости от чужой воли, но в этот момент вернулась леди Элеонор, и разговор пришлось прервать.

После ухода леди Августы я поднялась к себе и долго стояла у окна, глядя на серые крыши Лондона. Её слова застряли в моей памяти, как занозы, и я не могла избавиться от них, сколько бы ни пыталась. Я вспоминала свою прошлую жизнь, где я была самой себе хозяйкой, где мои решения не нуждались в одобрении ни опекуна, ни мужа, ни кого-либо ещё. Вспоминала, как мама растила меня одна, работая на двух работах, и как она всегда говорила: «Даша, никогда не позволяй никому решать за тебя». Я следовала этому правилу всю жизнь, и теперь, оказавшись в этом чужом, ограниченном мире, чувствовала, как оно ускользает от меня, как песок сквозь пальцы.

Вечером, когда я спустилась к ужину, герцог уже был в столовой. Он стоял у камина, заложив руки за спину, и о чём-то задумчиво смотрел на огонь. При моём появлении он повернулся, и его лицо на мгновение осветилось лёгким, почти неуловимым оживлением, которое он тут же погасил.

— Вы сегодня виделись с леди Августой, — произнёс он, когда я села за стол.

— Да, — ответила я, разворачивая салфетку. — Она нанесла нам визит.

— И как прошла беседа?

Я подняла на него глаза и не удержалась от улыбки, в которой сквозила ирония.

— Очаровательно, ваша светлость. Леди Августа, как всегда, была сама любезность.

Герцог чуть нахмурился, и я увидела, как между его бровями залегла морщинка.

— Вы говорите это с таким лицом, будто на самом деле она была невыносима, — заметил он.

— Вовсе нет, — ответила я. — Она была очень мила. Рассказала мне, что я не смогу занять достойное место в обществе без изящества, и намекнула, что моя судьба — выйти за младшего сына викария. Но, согласитесь, это забота, а не невыносимость.

Герцог промолчал, но его челюсти едва заметно сжались. Он сел на своё место и принялся резать мясо с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела судьба королевства. Я наблюдала за ним и чувствовала, как между нами снова сгущается воздух, наполняясь тем невысказанным, что мы оба не решались произнести вслух.

— Леди Августа может быть резкой, — сказал он наконец, не поднимая глаз. — Но она не желает вам зла.

Я удивлённо вскинула брови.

— Вы уверены в этом, ваша светлость?

Он поднял взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное.

— Я знаю её достаточно давно, чтобы утверждать это.

— Тогда, вероятно, я ошибаюсь, — произнесла я спокойно, хотя в глубине души знала, что не ошибаюсь. Леди Августа желала мне зла. Или, по крайней мере, желала мне исчезнуть из её безупречно выстроенной жизни. Но спорить с герцогом об этом было бессмысленно, и я решила оставить свои наблюдения при себе.