Даша

Дождь перестал только к утру. Я стояла у окна гостиной и смотрела на мокрую землю, на дорогу, размытую вчерашним ливнем, на голые ветви вяза, с которых ещё срывались редкие капли. Тётушку Эдит похоронили три дня назад. Три дня, а казалось, что прошла целая жизнь, спрессованная в короткие, душные часы между приходом викария, запахом ладана и стуком комьев земли о крышку гроба. Я помнила этот звук до сих пор. Он отдавался в висках, когда я просыпалась по ночам, и мешал уснуть, когда я слишком уставала, чтобы думать.

Миссис Бриггс сказала, что я держалась хорошо. «Как подобает леди», — добавила она, поджав губы, и в её устах это прозвучало почти как комплимент. Но я не чувствовала себя леди. Я чувствовала себя человеком, который потерял последнего близкого в этом чужом, пропитанном сыростью и условностями мире, и теперь стоит на пороге чего-то огромного и пугающего, не имея ни малейшего понятия, как туда войти.

Меня зовут Даша. В моём мире я носила джинсы, пила кофе литрами и работала в антикризисном консалтинге, где за день решалось столько проблем, сколько иному аристократу хватило бы на год. Я умела гасить конфликты, просчитывать риски и делать вид, что всё идёт по плану, даже когда план летел в тартарары. Я не умела только одного — оказаться в чужом теле, в чужой стране и в чужом веке, где каждое моё слово взвешивают, а каждый взгляд истолковывают.

Когда я только очнулась здесь, три месяца назад, первой моей мыслью было: «Это розыгрыш». Второй: «Где мой телефон?» Телефона не было. Была только узкая кровать, полог, пахнущий пылью, и испуганная женщина с лицом печёного яблока, которая поила меня бульоном и называла Джорджианой. Я долго не могла привыкнуть к этому имени. Оно было чужим, как платье с чужого плеча, как вся эта жизнь, в которую меня зашвырнула неведомая сила.

Но тётушка Эдит… Она стала моим якорем. Она не задавала лишних вопросов. Просто смотрела на меня своими выцветшими голубыми глазами, гладила по руке и говорила: «Ты всегда была странной, дитя. Но доброй. А доброта в этом мире большая редкость». Я впитывала её тепло, как сухая земля впитывает воду, и теперь, когда её не стало, снова чувствовала себя потерянной.

Я отошла от окна и машинально поправила волосы — тёмно-русые, густые, с тяжёлым медным отливом, который появлялся только при свечах. Я так и не научилась укладывать их как следует. Сегодня просто собрала в низкий пучок, из которого уже выбились несколько прядей. Платье на мне было серое, шерстяное, с простым белым воротничком, единственное приличное, что осталось от прежней Джорджианы. Я знала, что выгляжу бледной и усталой. Но мне было всё равно.

Ровно в полдень, будто сама судьба решила продемонстрировать пунктуальность, с улицы донёсся стук копыт и скрип колёс. Я замерла. Сердце стукнуло громче, чем следовало, и я мысленно одёрнула себя: это всего лишь встреча с опекуном, а не экзамен на выживание. Но ладони всё равно вспотели.

Я вышла в прихожую в тот самый момент, когда входная дверь отворилась.

Герцог Клейтон Уэнтворт оказался выше, чем я представляла, и гораздо внушительнее. Широкие плечи, обтянутые тёмно-синим дорожным плащом, высокие сапоги, покрытые слоем дорожной пыли. Волосы — тёмно-каштановые, влажные от измороси небрежно падали на лоб, и было в этой небрежности что-то нарочитое, будто он знал, что может позволить себе не соответствовать. Но больше всего меня поразила щетина — лёгкая, утренняя, покрывавшая подбородок и щёки. Она не делала его неряшливым, скорее придавала облику опасную, разбойничью мужественность, совершенно не вязавшуюся с тем образом чопорного аристократа, который я успела себе нарисовать.

Он снял цилиндр и посмотрел на меня. Глаза у него были светло-карие, почти янтарные, и смотрели они оценивающе, без тени тепла.

— Мисс Эшборн, полагаю? — Голос низкий, ровный, без единой лишней ноты.

— Да, ваша светлость. — Я склонила голову ровно настолько, насколько позволяло моё скудное знание этикета. — Прошу, проходите.

Он переступил порог и сразу заполнил собой всё пространство. Миссис Бриггс, до этого маячившая в углу, засуетилась, принимая плащ и цилиндр. Герцог не обратил на неё внимания. Он обвёл глазами прихожую. Скромную, с вытертым ковром и простыми занавесками, и его губы едва заметно сжались. Это была не брезгливость, нет, скорее сдержанное неудовольствие человека, привыкшего к другому уровню комфорта.

— Я опоздал на похороны, — произнёс он без предисловий. — Обстоятельства задержали меня в дороге. Приношу извинения.

Я не ожидала извинений. Это сбило с толку.

— Благодарю, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы не обязаны были присутствовать. Тётушка Эдит не была вам близкой родственницей.

— Тем не менее, это мой долг. — Он произнёс слово «долг» так, будто оно имело вкус, к которому он давно привык. — Я распорядился, чтобы все счета, связанные с похоронами, были оплачены. Мой управляющий уладит оставшиеся формальности.

Я кивнула, не зная, что сказать. С одной стороны, это было благородно. С другой, звучало так, словно он закрывал бухгалтерскую книгу.

— Нам нужно обсудить ваше будущее, — продолжил он, проходя в гостиную без приглашения. Я двинулась следом.

Он остановился у камина, в котором едва теплился огонь, и повернулся ко мне лицом. Теперь я могла рассмотреть его лучше: резкие линии скул, твёрдый подбородок, мелкие морщинки в уголках глаз — то ли от возраста, то ли от привычки щуриться на ветру. Он был красив той красотой, которая не просит восхищения, а требует уважения.

— Обстоятельства таковы, — заговорил он, — что вы не можете оставаться здесь одна. Как ваш опекун, я обязан обеспечить вам достойные условия. Вы отправитесь в Лондон, в мой дом. Там о вас позаботится моя тётя, леди Элеонор Уэнтворт. Она научит вас манерам, подготовит к сезону, если сочтёт вас готовой. Все расходы я беру на себя.

Он говорил так, будто зачитывал пункты контракта, не подлежащие обсуждению. И этот тон — спокойный, уверенный, не допускающий возражений, задел меня сильнее, чем я ожидала. Наверное, потому что я слишком привыкла сама решать свою судьбу.

Я помолчала, подбирая слова.

— Простите, ваша светлость, но что, если у меня есть иное мнение на этот счёт?

Он приподнял бровь. Самую малость, но я заметила.

— Ваше мнение, разумеется, ценно, — произнёс он тоном, в котором ценности было примерно столько же, сколько золота в луже. — Однако закон не оставляет нам выбора. Вы несовершеннолетняя, без состояния и без других покровителей. Ваше будущее — моя забота.

— А если я не хочу быть вашей заботой?

Он помолчал. Щетина на его подбородке дрогнула, и мне показалось, что он сдержал усмешку.

— Это не имеет значения.

Вот тут я и почувствовала, как внутри поднимается горячая волна. Та самая, что в моей прошлой жизни заставляла меня спорить с начальством и доказывать свою правоту, даже когда все вокруг советовали не лезть на рожон. Но там у меня были рычаги. Здесь же, только острый язык и чувство собственного достоинства, которое я пока не разучилась носить с прямой спиной.

— Я не отказываюсь от вашей помощи, ваша светлость, — медленно проговорила я. — Но я хотела бы знать, на каких условиях принимаю её. Что от меня потребуется? Послушание? Молчание? Боюсь, я не сильна ни в том, ни в другом.

Он смотрел на меня долго, и в его взгляде появилось что-то новое. Не раздражение, он явно умел держать эмоции в узде, а скорее профессиональный интерес, какой бывает у эксперта, обнаружившего неожиданный дефект в хорошо знакомом механизме.

— Послушание было бы желательно, — ответил он. — Но, судя по нашему разговору, я его не получу. Что касается молчания, я не требую от вас немоты. Я требую приличий. Вы будете учиться. Леди Элеонор поможет вам освоиться. Если проявите усердие, мы найдём вам достойную партию, и вы покинете мой дом с мужем, а не с позором.