— Джорджиана Эшборн, полагаю? — произнесла она, и голос у неё оказался низким, с лёгкой хрипотцой. — Подойдите ближе, дитя, я не кусаюсь.

Я шагнула вперёд и, вспомнив всё, чему меня успела научить тётушка Эдит, сделала реверанс. Он вышел неглубоким и, вероятно, не слишком изящным, но леди Элеонор не поморщилась.

— Вы устали, — сказала она, вглядываясь в моё лицо. — И замёрзли. Клейтон, ты мог бы предупредить, что вы прибудете так поздно. Девочка наверняка не ела нормально со вчерашнего дня.

Герцог, стоявший у двери, слегка нахмурился.

— Мы ужинали на постоялом дворе, тётя.

— Постоялый двор — не место для ужина юной леди. Впрочем, что сделано, то сделано. — Она повернулась ко мне и неожиданно улыбнулась. — Идите сюда, садитесь поближе к огню. Я велю подать чай и что-нибудь перекусить. Клейтон, ты свободен. Я сама позабочусь о мисс Эшборн.

Герцог помедлил. Мне показалось, он хотел что-то сказать, но вместо этого он коротко кивнул, бросил на меня взгляд — быстрый, нечитаемый, и вышел. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком.

Я осталась наедине с его тётей.

Леди Элеонор указала мне на кресло у камина и сама села напротив, подобрав юбки с той естественной грацией, которая вырабатывается десятилетиями. Служанка принесла поднос с чайником, чашками и тарелкой маленьких сэндвичей, которые пахли огурцом и маслом так аппетитно, что у меня засосало под ложечкой.

— Ешьте, — сказала леди Элеонор тоном, не терпящим возражений. — И не вздумайте жеманиться. Я не выношу девиц, которые клюют как птички, а потом падают в обморок от истощения.

Я не заставила себя уговаривать. Первый сэндвич исчез почти мгновенно, второй чуть медленнее. Леди Элеонор наблюдала за мной с тем же откровенным любопытством, что и в первую минуту, но теперь в её глазах появилось что-то похожее на одобрение.

— У вас хороший аппетит, — заметила она. — Это радует. Я боялась, что вы окажетесь одной из тех бледных страдалиц, которые живут на воде и романтических грёзах.

— Боюсь разочаровать, миледи, — ответила я, отпивая чай, — но романтические грёзы меня пока не кормили.

Она коротко, но искренне усмехнулась.

— О, вы ещё и с языком. Что ж, это не порок, если знать, когда им пользоваться. Мой племянник, разумеется, не счёл нужным описать вас подробнее, так что я полагалась только на своё воображение. Должна признать, оно меня подвело.

Я не знала, что на это ответить. С одной стороны, приятно, что она не ожидала ничего особенного и, кажется, не разочарована. С другой её прямота немного сбивала с толку. Я не привыкла, чтобы со мной говорили вот так открыто, без задних мыслей.

— Я постараюсь не обмануть ваших ожиданий, какими бы они ни были, — проговорила я, ставя чашку на блюдце.

— Это мы ещё посмотрим, дорогая. — Леди Элеонор откинулась на спинку кресла и сложила руки на коленях. — Теперь о деле. Мой племянник поручил мне ваше воспитание. Он полагает, что я сумею превратить вас в леди за несколько месяцев. Я же полагаю, что это зависит не только от меня.

— Я готова учиться, — ответила я ровно. — Но я не готова притворяться.

— Что вы имеете в виду?

— Я не умею изображать кротость, которой не чувствую. Не умею улыбаться людям, которые мне неприятны. И не вижу смысла делать вид, что я глупее, чем есть.

Леди Элеонор помолчала. Потом взяла свою чашку, отпила глоток и посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом.

— Это всё прекрасно, — сказала она наконец. — Но в лондонском обществе, моя дорогая, откровенность — это либо оружие, либо мишень. Если вы не научитесь управлять ею, вас уничтожат за первый же сезон.

— Значит, я научусь ею управлять.

— Хорошо. — Она кивнула. — Мне нравится ваш настрой. Завтра мы начнём с самых азов. Платья, походка, поклоны, столовые приборы, умение поддерживать беседу, не выдавая себя. Времени у нас не так много, но я не из тех, кто жалеет усилий. И от вас я жду того же.

— Вы их получите.

— Я с удовольствием буду за этим наблюдать. — Она поставила чашку и вдруг посмотрела на меня с новым выражением, уже не оценивающим, а скорее задумчивым. — Скажите, мисс Эшборн, вы всегда говорите то, что думаете, или это новый талант, приобретённый специально для переезда в Лондон?

Я позволила себе лёгкую улыбку.

— Боюсь, это давняя привычка, миледи. В деревне было не перед кем играть роль. Тётушка Эдит принимала меня такой, какая я есть.

— Ваша тётушка, судя по всему, была мудрой женщиной.

— Так и есть.

Леди Элеонор кивнула и, к моему облегчению, не стала развивать эту тему. Вместо этого она поднялась и поправила брошь на груди.

— Сегодня вы можете отдохнуть, — произнесла она. — А завтра в девять утра я жду вас в этой гостиной. Мы начнём с вашего гардероба, потому что это серое платье, простите за откровенность, навевает тоску. У вас красивый оттенок волос, и мы должны подать его как следует.

Я встала.

— Благодарю, леди Элеонор.

— Зовите меня просто «тетушка». И да, ещё одно. — Она остановилась у двери и обернулась. В её глазах мелькнуло что-то похожее на теплоту, но лишь на мгновение. — Мой племянник редко ошибается в людях. Но когда ошибается это его огорчает. Я надеюсь, вы не станете его разочарованием.

Я не нашлась с ответом, да он и не требовался. Леди Элеонор вышла, оставив меня в гостиной одну. Я постояла несколько мгновений, глядя на дверь, потом опустилась обратно в кресло. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая на стены мягкие тени. В доме было тихо. Где-то наверху, вероятно, герцог сидел в своём кабинете, разбирал бумаги и не думал обо мне. Или думал. Какая разница?

Я закрыла глаза. В голове шумело от усталости и новых впечатлений. Леди Элеонор оказалась совсем не такой, как я боялась, и это было хорошо. Но её последние слова задели меня сильнее, чем хотелось бы. Разочарование. Кажется, для этого дома оно было чем-то вроде меры, которой измеряли людей. И мне предстояло либо вписаться в неё, либо провалиться.

Я допила остывший чай, поднялась и, взяв свечу, собираясь подняться в свою комнату. Служанка проводила меня на второй этаж, в небольшую, но уютную спальню с голубыми обоями и кроватью под балдахином. Я села на край постели и впервые за день позволила себе выдохнуть по-настоящему.

Завтра начиналась новая жизнь. Я не знала, какой она будет, но одно понимала точно: я не стану притворяться тем, кем не являюсь. Тётя Эдит когда-то сказала: «Будь собой, дитя, и люди к тебе потянутся». Я помнила эти слова и собиралась следовать им, даже если путь окажется нелёгким.

Я расплела волосы и легла, даже не сняв платья. Сон пришёл быстро — глубокий, без сновидений, словно сама усталость накрыла меня тёплым одеялом и унесла прочь от тревог.

Даша

Утро началось с того, что я безнадёжно заблудилась в коридорах особняка на Гросвенор-сквер. В моём мире я неплохо ориентировалась в самых запутанных бизнес-центрах, но здесь, казалось, сам воздух был пропитан лабиринтами. Выйдя из спальни, которую мне отвели накануне, я самоуверенно свернула налево, решив, что уж в этот раз непременно найду лестницу, но через десять минут оказалась в музыкальной гостиной, где было холодно и пахло пылью, а клавесин в углу смотрел на меня с молчаливым укором. Пришлось возвращаться и начинать путь заново, мысленно отмечая каждую вазу и портрет как ориентиры, и к тому моменту, когда я наконец спустилась в малую столовую, леди Элеонор уже заканчивала свой завтрак.

Она сидела за столом, облачённая в утреннее платье цвета разбавленных сливок, и вид у неё был такой, будто она провела здесь по меньшей мере час. Седые волосы были уложены в безупречную причёску, из которой не выбивалось ни единого локона, и я в очередной раз подивилась тому, как этой женщине удаётся выглядеть так, словно она только что сошла с портрета. При моём появлении она подняла глаза, и в них промелькнуло то особенное выражение, которое я уже начинала узнавать: смесь терпения, лёгкой иронии и доброжелательности, какая бывает у людей, умудрённых опытом и не склонных к пустым придиркам.