— Доброе утро, мисс Эшборн, — произнесла она, отставляя чашку. — Я уже начала подумывать, не отправить ли за вами кого-нибудь из лакеев.

— Доброе утро, миледи, — ответила я, делая реверанс, который, как мне показалось, вышел чуть лучше вчерашнего, и поспешила занять своё место. — Мне очень жаль, что я заставила вас ждать. Боюсь, ваш дом решил проверить меня на прочность, и, кажется, выиграл первую партию.

— Ничего страшного, — сказала она, и в её голосе прозвучало скорее сочувствие, чем упрёк. — Этот особняк построил ещё дед моего племянника, а у него, видимо, была страсть к запутанным планировкам. Я сама в первый год постоянно попадала не в те комнаты. Садитесь, завтрак ещё тёплый. Вам нужно поесть как следует, потому что день нам предстоит долгий.

Я опустилась на стул и с удовольствием обнаружила, что на столе меня дожидаются тосты, масло, апельсиновый джем и варёные яйца. Всё было простым и в то же время невероятно аппетитным, а чай, который налила мне подоспевшая горничная, оказался крепким и сладким, но именно таким, какой я любила в своей прошлой жизни, когда ещё могла пить его из большой кружки, сидя перед монитором. От этой мысли внутри что-то привычно сжалось, но я отогнала её прочь, сосредоточившись на настоящем.

Леди Элеонор тем временем продолжала говорить, и я заметила, что слушать её — одно удовольствие. У неё была манера излагать мысли неторопливо, обстоятельно, но без лишних слов, так что каждая фраза звучала весомо и в то же время легко.

— Сегодня мы едем на Бонд-стрит, к мадам Дюбуа, — сообщила она, помешивая чай. — Это лучшая модистка в Лондоне, и, надо сказать, она вполне заслуживает своей репутации. Я предупредила её, что нам понадобится полный гардероб: утренние платья, дневные, несколько вечерних и хотя бы одно бальное. Кроме того, перчатки, шляпки, обувь… Всё, что необходимо для первого сезона.

Я слушала её и понимала, что вхожу в совершенно незнакомый мне мир, где одежда это не просто способ прикрыть наготу, а сложный язык, на котором говорят о положении, вкусе и намерениях. В моём прошлом мире всё было куда прозаичнее: деловой костюм для встреч, джинсы для офиса в пятницу, пара платьев для особых случаев, и всё это покупалось в промежутках между совещаниями. Здесь же, насколько я успела понять из рассказов тётушки Эдит, подготовка к сезону была сродни военной кампании, где каждая деталь имела значение.

— Я должна предупредить вас, миледи, — сказала я, намазывая джем на тост, — что я совершенная невежда в вопросах моды. В деревне мы обходились услугами местной портнихи, а она, при всём моём уважении, не следила за лондонскими журналами.

Леди Элеонор посмотрела на меня поверх чашки, и в её светло-голубых глазах мелькнула искорка.

— Поэтому мы и едем к мадам Дюбуа, дорогая моя, — ответила она спокойно. — Мода это прежде всего вкус, а вкус либо есть, либо его нет. А у вас, я подозреваю, он просто спит. Наша задача разбудить его, и тогда вы сами будете удивляться, как много значит правильно подобранный оттенок зелёного.

Я не удержалась от улыбки. С леди Элеонор было удивительно легко, и я ловила себя на мысли, что впервые за долгое время чувствую рядом с кем-то не осуждение, а поддержку — сдержанную, но ощутимую, как тепло от камина.

— Кстати, дорогая, сегодня у мадам Дюбуа мы можем встретить леди Августу Дэвенпорт, — добавила леди Элеонор, откладывая ложечку. — Она часто заказывает там платья. Клейтон намерен на ней жениться, хотя официального объявления о помолвке пока не было. Леди Августа происходит из превосходной семьи, обладает безупречной репутацией и значительным приданым. Их союз давно считается весьма желательным.

— Значит, у его светлости уже есть будущая невеста? — спросила я с любопытством.

— Можно сказать и так. Полагаю, вопрос лишь во времени, — ответила леди Элеонор. — Но теперь нам следует поторопиться, иначе мы опоздаем к мадам Дюбуа.

Покончив с завтраком, мы вышли из дома и сели в экипаж. На сей раз это была не дорожная карета, а закрытый городской экипаж с лакированными дверцами и гербом Уэнтвортов на боку. Утро было серым и промозглым, ноябрьский ветер трепал полы плащей, и я порадовалась, что леди Элеонор настояла на том, чтобы я надела её старую шерстяную накидку, простую, но тёплую. Мы катили по лондонским улицам, и я смотрела, как мимо проплывают дома, вывески, экипажи, спешащие по своим делам прохожие. Лондон бурлил жизнью. Грубоватой, шумной, пахнущей углём и мокрой землёй, в этом было что-то завораживающее.

Бонд-стрит, когда мы на неё свернули, оказалась совсем другой: здесь было тише, изысканнее, витрины сияли чистым стеклом, а за ними, как драгоценности в шкатулке, лежали шляпки, перчатки, веера и отрезы тканей. Я невольно прильнула к окну, и леди Элеонор, заметив мой интерес, не стала делать замечаний, а лишь едва заметно улыбнулась.

Мадам Дюбуа ждала нас в своём ателье: просторном, залитом светом, несмотря на пасмурный день, помещении, обитом бледно-розовым шёлком. Зеркала в тяжёлых резных рамах отражали огни канделябров, и от этого комната казалась ещё больше. В воздухе пахло лавандой и чем-то сладким, ванильным, и я, переступая порог, почувствовала, как меня окутывает атмосфера роскоши, к которой я совершенно не привыкла.

Сама мадам Дюбуа оказалась невысокой пышной дамой с седыми локонами, уложенными в настоящую башню на голове. Её лорнет на золотой цепочке мелькал в руках, как дирижёрская палочка, а французский акцент был столь густым, что временами мне приходилось прилагать усилия, чтобы разобрать слова.

— Ах, леди Элеонор! — воскликнула она, всплёскивая руками при нашем появлении. — И наша новая звезда, мисс Эшборн! Я столько о вас слышала!

Я мысленно отметила, что «слышала» наверняка означало сплетни о бедной сироте из глуши, но не стала заострять на этом внимание. Мадам Дюбуа обошла вокруг меня, разглядывая с таким видом, с каким художник разглядывает холст перед тем, как нанести первый мазок, и принялась рассуждать вслух: — Тёмно-русые волосы, светлая кожа, серые глаза… О, здесь нужны глубокие, насыщенные цвета! Никаких пастельных тонов, они убьют эту внешность. Изумрудный, сапфировый, бордовый — вот что подчеркнёт её красоту. И, возможно, немного кремового для вечернего.

Я стояла, пока она водила вокруг меня хоровод из образцов шёлка, муслина и бархата. Изумрудный шёлк был прохладным и струящимся, как вода в лесном ручье, и я невольно провела по нему пальцами. Этот цвет действительно напоминал мне что-то родное, хотя я не могла бы сказать, что именно. Леди Элеонор согласно кивала, добавляя свои замечания по поводу фасонов, и я чувствовала, как постепенно включаюсь в этот процесс: не просто как объект примерок, а как человек, которому небезразлично, что он будет носить.

Мы как раз обсуждали, стоит ли добавить кружевную отделку на рукава дневного платья, когда колокольчик над входной дверью издал мелодичный звон, и в ателье вошли три дамы.

Я не знала их имён и никогда раньше не видела, но по тому, как они вошли — впереди блондинка с безупречной осанкой, за ней две спутницы, державшиеся на полшага позади, — я сразу поняла, что это не простые посетительницы. Та, что шла первой, была красива той особенной красотой, которая говорит о деньгах и положении. Высокая, стройная, с золотистыми волосами, уложенными в замысловатую причёску, она смотрела вокруг с выражением спокойного превосходства, какое бывает у людей, привыкших, что мир существует для их удобства.

— Леди Августа Дэвенпорт, — тихо произнесла леди Элеонор, и по её тону я поняла, что это имя должно мне о чём-то говорить.

И оно говорило. За завтраком леди Элеонор вскользь упомянула, что герцог намерен жениться на леди Августе Дэвенпорт — девушке из превосходной семьи, с безупречной репутацией и значительным приданым. Тогда я не придала этому значения, решив, что личная жизнь моего опекуна меня не касается, но теперь, глядя на эту женщину, почувствовала лёгкий укол, не ревности, скорее настороженности.