— Тогда что? — спросил он.

Я подошла к кровати и сняла с балдахина верёвку — толстую, плетёную, с металлическими кольцами на концах, и я не знала, для чего она здесь висела, но сейчас она была нужна.

— Встань, — сказала я.

Он не двинулся, только смотрел на меня настороженно, как зверь, который ждёт удара.

— Встань, — повторила я. — Или я позову эльфа. Он поможет.

Он поднялся медленно, очень медленно, шатаясь так, что я думала, он упадёт обратно, и кровь капала с его пальцев на пол, оставляя тёмные пятна на камне. Он стоял передо мной — высокий, жилистый, со шрамом через бровь, с глазами, в которых горела ненависть.

— Руки, — сказала я.

Он не понял, посмотрел на свои руки, потом на меня.

— Что?

— Руки, — повторила я. — Вперёд. Скрести. Я свяжу тебя.

Он чуть улыбнулся, горько и устало, как человек, который уже давно перестал верить в хорошие концы.

— Ты думаешь, верёвки меня остановят? — спросил он.

— Нет, — сказала я. — Но они помогут тебе понять.

— Что понять?

— Что ты — мой.

Я подошла к нему и взяла его руки, которые были холодными, жёсткими и липкими от крови, скрестила их у него на груди, обмотала верёвкой, пропустила через кольца и затянула так, чтобы он чувствовал, но не так сильно, чтобы это было пыткой. Он смотрел на меня и не сопротивлялся, только дышал тяжело, с хрипом, и в этом дыхании было что-то, что я не могла назвать.

— Теперь, — сказала я, — ты будешь делать то, что я скажу. Или я оставлю тебя здесь. Одного. Связанного. На всю ночь. Без еды. Без воды. Без ничего.

— Мне плевать, — сказал он.

— Я знаю, — сказала я. — Поэтому я не буду тебя бить. Не буду пытать. Не буду причинять боль.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, потому что он ждал боли, готовился к ней, а получил совсем другое.

— Тогда что ты будешь делать? — спросил он.

Я подошла к стулу, села и посмотрела на него, на связанного, с кровью на груди, с глазами, в которых горела ненависть.

— Я буду ждать, — сказала я.

— Чего? — спросил он.

— Пока ты не попросишь.

Он замер, смотрел на меня и не понимал, и я видела, как он ищет подвох, как ждёт удара, которого не будет, потому что была только тишина, только я и мои глаза, которые смотрели на него не отрываясь.

Прошёл час, может, больше, и он стоял, а я сидела, и мы смотрели друг на друга в тишине, густой, как патока, и слышно было только его дыхание, моё дыхание и капли крови, которые падали с его пальцев на пол.

Потом он сказал:

— Я не буду просить.

— Хорошо, — сказала я.

Прошёл ещё час, и его ноги начали дрожать, он качнулся, чуть-чуть, но я видела это, потому что смотрела, потому что ждала.

— Ты не устала? — спросил он, и голос был хриплым, как будто каждое слово давалось ему с трудом.

— Нет, — сказала я. — А ты?

Он не ответил, сжал челюсти, отвёл взгляд, и я видела, как он борется с собой, со своей гордостью, со своей ненавистью, которая уже начала трескаться по краям.

Прошёл ещё час, и он больше не стоял ровно, его качало из стороны в сторону, руки дрожали, кровь запеклась, раны болели, и я видела это по его лицу, по тому, как он морщился, как кусал губы, как сжимал кулаки.

— Госпожа, — сказал он тихо.

Я не ответила, только смотрела на него.

— Госпожа, — повторил он громче.

— Что? — спросила я.

— Я… — он замолчал, сглотнул, и я видела, как краска стыда заливает его лицо. — Я хочу…

— Что ты хочешь? — спросила я.

Он не ответил, отвёл взгляд, и его плечи дрожали так, что я думала, он сейчас сломается.

— Я хочу… — начал он снова и снова замолчал.

Я встала, подошла к нему близко, так, чтобы он чувствовал моё дыхание, чтобы видел мои глаза.

— Скажи, — прошептала я. — Скажи, чего ты хочешь.

Он посмотрел на меня, и в его глазах были слёзы, настоящие, первые, я видела, как они собираются в уголках, как дрожат ресницы, как он пытается их сдержать.

— Я хочу… — прошептал он. — Я хочу, чтобы ты…

— Что? — спросила я. — Сказать?

— Да, — выдохнул он. — Пожалуйста. Скажи. Скажи мне.

— Что сказать? — спросила я.

— Что ты… — он замолчал, закрыл глаза, и слёзы потекли по его щекам. — Что ты хочешь меня. Что я нужен. Что я не просто раб. Что я…

Он замолчал, всхлипнул, и я смотрела на его слёзы, на его дрожь, на его руки, которые сжимались в кулаки, и чувствовала, как что-то внутри меня сжимается, что-то, что я не хотела признавать.

— Что ты? — спросила я мягко.

— Что я твой, — выдохнул он. — Навсегда. Что я люблю тебя. Что я хочу быть с тобой. Что я умру за тебя. Что я…

Он замолчал, открыл глаза и посмотрел на меня, и в его глазах была мольба, настоящая, отчаянная, такая, которую я не ожидала увидеть.

— Ты хочешь, чтобы я это сказала? — спросила я.

Он кивнул медленно, и слёзы текли по его лицу.

— Тогда попроси, — сказала я. — Попроси меня.

— Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста, скажи. Я умоляю. Скажи, что я твой. Что ты хочешь меня. Что я не просто раб. Что я…

Он снова замолчал, и слёзы душили его, и я видела, как его тело дрожит, как его член стоит, как он возбуждён не от боли, а от унижения, от мольбы, от того, что он умоляет меня, ту, которую ненавидел, ту, которую предал.

Я наклонилась и коснулась губами его щеки, и слёзы были солёными, горячими, живыми.

— Ты мой, — прошептала я. — Навсегда. Ты нужен мне. Ты не просто раб. Ты — мой рыцарь. Мой воин. Мой.

Он застонал громко, отчаянно, его тело выгнулось, он был на грани, так близко, что я видела это, чувствовала.

И тогда я отстранилась.

— Но ты не получишь разрядки, — сказала я. — Пока не заслужишь.

Он посмотрел на меня, и в его глазах было непонимание, потом ужас, потом мольба.

— Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста. Я умоляю. Я сделаю всё. Всё, что скажешь. Только позволь…

— Нет, — сказала я. — Ты будешь ждать. Всю ночь. С этим. Связанный. Возбуждённый. И утром, если ты всё ещё будешь умолять — я подумаю.

Я развернулась, пошла к двери, остановилась и обернулась через плечо.

— И ещё, — сказала я. — Ты будешь говорить это снова. И снова. Пока я не поверю. Пока не пойму, что это правда. Что ты действительно мой. Что ты действительно любишь. Что ты действительно умрёшь за меня.

Он смотрел на меня, слёзы текли по его лицу, тело дрожало, член пульсировал, и он был на пике, а я оставила его там.

— Я люблю тебя, — прошептал он. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я…

Я вышла, закрыла дверь, прислонилась к стене и почувствовала, как магия хлынула в меня волной, горячей, тяжёлой, голодной, и она наполнила меня до краёв, до кончиков пальцев, до корней волос. Я кончила прямо там, стоя у стены, без единого прикосновения, просто от того, что он умолял, что плакал, что сказал, что любит, что капитулировал добровольно, полностью, навсегда.

Я сползла по стене на пол, сидела, дышала и чувствовала, как магия пульсирует во мне, как она растёт, как становится сильнее, намного сильнее.

А потом я услышала шаги — медленные, осторожные — и подняла голову. Эльф стоял в конце коридора и смотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не видела раньше: обожание и ужас одновременно.

— Ты подслушивал, — сказала я.

— Да, — сказал он, не извинился, просто признал.

— Зачем? — спросила я.

Он подошёл медленно, опустился на колени передо мной и посмотрел в глаза.

— Я знал твоё прошлое тело, — сказал он тихо. — Прежнюю Госпожу. Я был с ней три года. Я знаю её привычки. Её запахи. Её шрамы. Ты — не она. Ты никогда не была ею.

Я смотрела на него, и внутри всё сжалось.

— Что ты хочешь сказать? — спросила я.

— Я хочу сказать, — сказал он, — что ты убила её. Не случайно. Не по неосторожности. Ты убила её, чтобы занять её место. Чтобы получить её гарем. Её замок. Её жизнь.

— Я не помню, — сказала я. — Я не помню ничего.