Приблизился к пулемётной точке ближе и, когда сумел различить очертания «MG-34» с расстояния метров в пять, поочерёдно всадил несколько пуль в приёмник ленты, в затвор (возвратный механизм) и для верности ещё — в спусковой крючок и шептало.
Всё, дело было сделано, а значит, теперь можно было спокойно уходить.
Вот только полностью спокойным возвращение не получилось. Как только я отполз от места боя и уже собирался привстать, чтобы продолжать продвижение перебежками, заметил у дерева силуэт с винтовкой, который целился в мою сторону.
Это мог быть только противник, который устроил мне засаду.
Меня он пока не видел — выжидал, когда появлюсь.
Я тут же перекатился, вскинул оружие и собрался было открыть огонь, но остановился, потому что в силуэте узнал Тяпушкина. И не только узнал по виду, но и узнал его негромкое покашливание.
— Тяпушкин, это ты там? — негромко крикнул я.
— А⁈ — крикнул тот и залёг, вероятно перепугавшись.
— Я говорю: это ты?
— Э-э… да, — сказал тот, продолжая водить винтовкой из стороны в сторону, а потом спросил: — А это ты?
— Я. А кто ж ещё. Не стреляй, я подхожу.
Когда приблизился к непонятно как оказавшемуся бойцу, сразу же поинтересовался, что он тут делает. Как я и предполагал, он пошёл за мной следом.
— Таранов очнулся и сказал прикрыть…
— Прикрыть или проследить? — уточнил я и кивнул в сторону ельника. — Пошли скорей, а то тут немцы.
— Видел, — сказал тот, следуя за мной. — И видел, как ты их пострелял.
Я хмыкнул и уточнил:
— Так ты здесь прикрываешь меня или следишь за мной?
— Гм, и то и другое, — вздохнул тот, а потом, чуть замявшись, добавил: — Ты не обижайся, но сам пойми — взял, да и ушёл в ночь. И ни куда-нибудь, а прям к немцам навстречу.
В общем, понять я это мог. Действительно для обычной жизни совсем не тривиальная ситуация. Поэтому нет ничего удивительного, что у пришедшего в себя раненого политрука вполне могла зародиться нехорошая мысль насчёт моего возможного предательства. Вот только если бы я и был предателем, зачем спасал их на пляже?
Но я не стал развивать эту мысль.
По большому счёту их подозрения в отношении обычного бойца, который ни с того ни с сего стал так эффективно сражаться, были не беспочвенны. Уж больно быстро произошло моё преображение от тихого замкнутого парнишки в бывалого воина. Обычный удар прикладом по голове не превращает призывника в бойца, который в одиночку, в темноте, снимает пулемётный расчёт — и Тяпушкин, видимо, это прекрасно понимал.
Но что я, в свою очередь, мог с этим поделать? Не мог же я ради легенды позволить врагам убить красноармейцев и самого себя. Ясно же, что не мог.
А потому и вариантов, кроме того, в котором я частично раскрываюсь и показываю свои навыки и умения, у меня попросту не было. Да и сейчас нет — не хочу я умирать и не хочу, чтобы эти мужики и девушка погибли.
Поэтому придётся работать с тем, что есть — пусть привыкают.
Пока же легенда будет простая — после избиения и удара прикладом по голове, которое все видели, у меня поехала крыша, и я стал не просто бойцом, а воином. Со временем, если доживу, можно будет что-то придумать получше, а сейчас на это просто времени нет — голова другим занята.
Вскоре нагнали отряд, который уходил вдоль оврага на юг.
Ковалёв обернулся первым и выдохнул с явным облегчением, когда мы появились. Но вслух сказал только:
— Живые. Ну и хорошо.
— Я за вас переживала, — произнесла Маша, вытирая нос.
— Скольких положили, — еле произнёс пошатывающийся Сидоренко.
— Не положили, а положил — Ванька постарался, — сказал Тяпушкин и хмыкнул. — Вместе с пулемётчиком ухайдакал. А потом ещё и пулемёт расстрелял. Так что фрицы теперь без тяжёлой машинки.
Гринькович смерил меня взглядом, каким смотрят на человека, которого только что мысленно похоронили, и ничего не добавил — просто перехватил свой край плащ-палатки поудобнее, и они с Ковалёвым пошли дальше.
Идти было тяжело.
Таранова несли на плащ-палатке — он несколько раз приходил в себя, но был в сознании не долго, и после пары-тройки ничего не значащих фраз проваливался в небытие. Несли его, меняясь все, кроме ослабленного Сидоренко, Маши и меня.
Я постоянно отставал, прикрывая отряд: путал след — ломал ветки в сторону от настоящего маршрута, осматривался, а потом догонял.
Преследования не было.
Шли до рассвета, спотыкаясь в темноте. Ноги гудели, а сон наваливался при каждой остановке дольше пары секунд.
На привале Сидоренко тяжело опустился на землю, несмотря на то, что политрука он не нёс.
Заметили, что его трясёт и он весь вялый. Маша подошла к нему и осмотрела — открылась рана, и повязка вся в крови. Она перевязала его вновь.
Тот поблагодарил и, глядя на политрука, посетовал, что не может помочь нести командира.
— Да ладно тебе, ты главное сам иди, — сказал Ковалёв. — А с одним мы справимся. Правильно я говорю, Тяпушкин. А, Вячеслав?
— Правильно, — сказал тот. — Справимся, конечно. Вот только нести неудобно, кисть болеть начинает и угол из рук выскользнуть постоянно норовит.
Тогда у меня и возникла идея с носилками, чтобы нести Таранова.
Я её озвучил, и народ поддержал.
Из двух плащ-палаток и двух жердей из молодой ольхи, что потолще и попрямее, срубленных тесаком Ковалёва, соорудили что-то похожее на носилки: жерди просунули через люверсы в углах палаток и стянули верёвкой, чтобы ткань не разошлась под нагрузкой.
Сразу и проверили: я лёг, а Ковалёв с Тяпушкиным подняли за концы. Жерди пружинили, но держали — ткань плащ-палатки не расходилась, даже когда я немного подпрыгнул.
— Ты легче, а Андрей Николаевич потяжелее будет, — вздохнул Вячеслав.
— Ну да ничего, донесём и тяжёлого. Так-то оно всё равно легче будет, потому что нести удобней, — заметил Гринькович.
Тут Сидоренко, в свете утра бледный от кровопотери, повернулся к нам и произнёс:
— Товарищи, оставьте меня, пожалуйста, здесь. Я вам обуза.
— Не пойдёт, и не глупи, — ответил я и, чтобы подбодрить, добавил: — У тебя рана сквозная, так что ты не паникуй раньше времени. Всё с тобой будет хорошо — выздоровеешь!
— Но я не дойду — не смогу, — произнёс он. Было заметно, что его лихорадит.
— Пётр, прекрати! Если надо, и тебя понесём. Носилки ещё одни сделаем — плащ-палатки есть, — вступил в разговор Ковалёв. — Нас четверо, кто без ранений. Так что справимся.
— Не четверо, — покачал головой Тяпушкин. — Трое…
— Это почему?
— А ты сам погляди. Без ранений бойцов, кто может нести, всего трое: я, Ковалёв и Гринькович…
— Так я ж тоже не ранен, — возмущённо напомнил я.
— Ты не ранен? — удивлённо произнёс тот. — Да ты самый раненый из нас. — И, пока мы ничего не понимали, он пояснил свою мысль: — У тебя ж голову — башню оторвало, раз ты в одиночку на пулемёты ходишь. Так что ты безбашенный, а это уже серьёзная контузия на всю жизнь.
Все присутствующие оценили шутку. Шутки на войне помогают не сойти с ума от боли, усталости и страха. Но только не было у нас сил, чтобы хоть как-то адекватно на неё отреагировать. Мы, может быть, и рады были посмеяться от души, да так, чтобы смех был сквозь слёзы, чтобы животы от смеха болели, да челюсти сводило, но вот только из-за нечеловеческой усталости не смогли этого, а смогли лишь хмыкнуть и улыбнуться одними лишь уголками рта.
Дальше пошли молча — нужно было экономить силы.
Лес вокруг понемногу оживал: где-то застучал дятел, на этот стук отозвалась другая птица, а потом другая, другая и другая… От этих звуков леса, таких обычных и мирных, становилось спокойнее, чем от ночной тишины.
Шли, не смотря на карту — смысла разворачивать её не было никакого — за ночь мы совсем немного прошли, да и по лесу мы бы сориентироваться вряд ли смогли.
— Пора поворачивать на восток, к шоссе, — сказал я, прикинув в уме расстояние, что мы преодолели.
— К немцам под нос? — усомнился Гринькович.
