Я же повернулся ко всем и произнёс:

— Товарищи, раз шуметь нельзя, то я иду один. Остальные все, кроме раненых, занимают позиции для прикрытия. Вопросы есть? Нет? Ну, я пошёл, остальные за мной.

И, оставив всю честную компанию с открытыми ртами, проверил свои магазины и направился на проведение операции.

Далеко уйти мне не дали. За спиной хрустнула ветка. Следом, держа двустволку под мышкой, шёл Дацкевич.

— У реки камыш, — сказал он, поравнявшись со мной. — Под ним топко. Покажу, где ступать.

Спорить я не стал. Если я в первые же минуты ухну в трясину по пояс и начну барахтаться, шумя на весь лес, операцию можно будет сворачивать, не начав.

Позади зашуршали кусты: отряд выдвигался в цепь. У кромки ольшаника, откуда в сумерках уже угадывался мост, я стал разводить людей по местам.

Ковалёва, Гриньковича и Кузьму положил слева от дороги, напротив мешков с песком.

Правый фланг, по другую сторону дороги, достался Серёге с Терентием. По пути Терентия опять скрутил кашель, и он долго давил его в себе, согнувшись и упёршись рукой в колено.

«Этого к мосту ставить точно нельзя, — подумал я. — Раскашляется в самый неподходящий момент, и весь пост сбежится к нему в гости справится о здоровье».

— Твоя задача — смотреть назад, — сказал я и показал на дорогу, уходившую в лес. — Оттуда может прийти машина или патруль. Увидишь что — посылай Серёгу к Гриньковичу.

Серёга лежал рядом, вцепившись в рукоять ножа, и таращился на мост. Я снял с плеча МП-40 и протянул ему вместе с магазинами.

— Держи. Стрелять, если только кипишь начнётся. И не раньше Ковалёва.

— А ты как же?

— А мне твой нож нужнее.

Я забрал у него нож и сунул за ремень рядом со своим.

— Если всё нормально пройдёт, то оружием на посту разживёмся, и я себе другой трофей подберу. А это тебе достанется.

Тут со стороны ложбины послышались неровные шаги. Из темноты выбрался Сидоренко и тяжело сел в траву рядом с Серёгой. Карабин висел у него на плече, и ремень всё время сползал.

— Ты что тут забыл? — спросил я. — Тебе с Машей положено быть.

— Подсоблю самую малость, — выдохнул Петя. — Кого-нибудь да пристрелю — на один выстрел сил хватит.

Его заметно вело даже сидя. Но гнать его назад я не стал: в ложбине он будет просто лежать, а здесь хоть при деле.

Не став ни с кем прощаться, вдвоем с Дацкевичем направились к реке. Тот ставил ногу на корни кочек, туда, где осока росла пучком, и ни разу не шагнул в просвет, где под травой стояла вода. Камыш раздвигал руками и отпускал медленно, чтобы верхушки не качнулись. Я шёл следом и старался делать то же самое. Получалось у меня заметно хуже, но все, же я ни разу не провалился.

У воды егерь остановился. Здесь насыпь ложилась на реку чёрной полосой.

— У насыпи дно твёрдое, — сказал он. — Когда мост ставили, камень сыпали. А к середине глубоко.

Отсюда пост был хорошо виден.

Пока мы расставляли людей и подбирались ближе, стемнело, и четверо из шестерых ушли в будку. Вначале из-под двери пробивалась полоска света. Но потом она погасла.

«Спать легли, — отметил я. — Правильно. Утро вечера мудренее».

У пулемёта теперь не было никого. Часовые ходили по настилу навстречу друг другу, сходились посередине, перебрасывались парой слов и расходились каждый к своему краю. Я смотрел, где они разворачиваются, и запоминал.

Сзади зашелестел камыш. Пригибаясь и вполголоса поминая чью-то мать, к нам пришёл Тяпушкин. Немецкие сапоги, которыми он давеча так гордился на берегу, были по самые голенища в болотной жиже.

— Ну а ты чего припёрся? Цепь кто держать будет? — спросил я.

— Я тебе не нянька, но одного без прикрытия не пущу, — ответил Вячеслав Пантелеймонович и присел рядом. — Отсюда прикрою. Вот вместе с Дацкевичем и прикрою.

Отговаривать его было некогда. Я вытащил из-за пояса трофейный пистолет и отдал ему.

— Хотел тут оставить на время. Но раз вы со мной… Тогда держи.

Тяпушкин взвесил на ладони трофейное оружие и удивлённо на меня посмотрел:

— Как же ты, с одними ножиками-то…

— Справлюсь, — отмахнулся я.

Тот сунул за пояс и спросил:

— Сигнал, если что, какой подашь?

— Как всегда — два «зелёных» свистка. — Я помолчал, а потом добавил то, что говорить не хотелось, но было нужно: — Если до рассвета свиста не будет, или если что… то не надо за меня мстить… Просто уходите и ищите другой способ переправится!

— Ага, щас, — поморщился Тяпушкин.

Но я его уже не слушал, сосредоточившись на спуске к воде. Сверху она была тёплая, а у дна холодная.

— Ты там это… — донеслось с берега. — Не утони. А то я за тобой нырять не стану, я ж не умею.

Отвечать было нельзя. Я только отмахнулся рукой и поплыл.

Плыл не спеша — стараясь не шуметь. Несмотря на то, что ночь была довольно светлая, немцы меня не заметили и я благополучно добрался до цели.

Под настилом было совсем темно. Сваи обросли мхом, ладонь с них соскальзывала.

Наверху заскрипели доски. Шаги прошли прямо надо мной, настил прогнулся, и мне на лицо тонкой струйкой посыпался песок.

Часовой дошёл до середины и встретился со вторым. О чём они говорили, было не разобрать: доски глушили голоса, а у свай журчала вода. Потом шаги разошлись. Один ушёл к будке, другой — к дальнему концу. Постоял там, поскрипел досками и не спеша двинулся обратно.

«Скорее просто гуляет, чем внимательно осматривает близлежащую территорию, — размышлял я, слушая его шаги. — А значит, бдительность у них не на высоте».

Я переждал ещё несколько таких дефиле и всё это время прикидывал, где лучше подняться наверх. Выходило, что на дальнем конце. Ещё с берега я видел, что часовой там подолгу стоит лицом к топи, спиной к посту, и от будки он дальше всех. Если что и пойдёт не так, до его товарищей будет далеко.

Я двинулся туда от сваи к свае и был как раз под серединой моста, когда скрипнула дверь будки. Послышались голоса и смех, потом шаги нескольких человек.

«Смена, — понял я. — Небось, по часам, минута в минуту. Орднунг».

Сменщики дошли до середины и остановились прямо надо мной. Старые часовые подошли к ним. Один из новых, видно, решил показать усердие: щёлкнул карманным фонариком, перегнулся через перила и посветил на воду.

Луч прошёлся вдоль моста, задел соседнюю сваю и пополз ко мне. Вода здесь стояла мне по грудь, и голова моя торчала из неё как поплавок. Ещё немного, и луч упёрся бы прямо в неё.

Над головой проходила поперечная балка, на которой лежал настил. Я ухватился за неё, подтянулся и упёрся ногами в раскос, шедший от сваи наискось вверх. Прижался к балке снизу, под самыми досками, куда луч с перил достать не мог, и повис над водой.

Луч прошёл по тому месту, где я только что стоял.

С меня текло. Капли срывались вниз и звонко шлёпали по воде, и по светлому пятну пошли круги. Я прижал мокрый рукав к балке, и капать стало тише.

Немец держал луч на кругах долго. Я висел, не шевелясь и ждал, что сейчас он окликнет остальных.

Потом он плюнул в воду, выключил фонарик и вернулся к своим.

«Скорее всего, решил, что это рыба», — предположил я.

Слезать я не спешил. Немцы стояли прямо надо мной, и любитель посветить мог в любую минуту вернуться к перилам.

Наверху рассказывали что-то длинное. Рассказчика перебивали, смеялись, и расходиться никто не спешил.

«Стоят, байки травят, сволочи, — зло думал я. — А у меня руки отваливаются».

Да ещё и в ладонь впилась заноза. Пальцы, вцепившиеся в балку, понемногу немели, а в левом предплечье задёргалась жилка: ещё немного, и руку сведёт судорогой.

«В той жизни я бы на таком брусе и десять минут провисел, — думал я, перехватывая балку поудобнее. — А у этого срочника руки к турнику, похоже, отродясь не прикасались».

На шею сел комар. Хлопнуть его я не мог и только пообещал, что до него тоже дойдёт очередь.