— Товарищи. Политрук Таранов вывел людей с того берега и вёл нас всех, пока мог. Мы этого не забудем. И за него, и за всех, кто остался лежать позади, мы с немцами ещё посчитаемся. Прощай, Андрей Николаевич.

Он наклонился и поцеловал край знамени. Я свернул его, обернул холстиной и убрал.

Засыпали быстро, лопаткой и ладонями. Холмик вышел низкий. Бабкин наломал сосновых веток и сложил на нём звезду.

Я попросил у Тяпушкина карандаш, расстегнул планшет и развернул карту. Рядом с крестом, которым я отметил Серёгу, поставил звёздочку и вздохнул — хотелось, чтобы новых отметок на карте больше не прибавлялось.

Зубров надел пилотку и повернулся к нам.

— Ночуем здесь. Выходим на рассвете.

— Я предлагаю идти сейчас, товарищ лейтенант, — сказал я. — Чем дальше уйдём, тем лучше. Нечего рассиживаться.

Несколько человек обернулись к нам.

Командир хмыкнул и кивнул в сторону:

— Безбашев, отойдём.

Прошли вдоль края оврага подальше, чтобы нас никто не слышал, и лейтенант остановился.

— Вы молодец, Безбашев, — начал он. — Я это вижу, и все это видят. Лекарства вы принесли, по дороге ещё и немцев убрали. Отряд вы не раз вытаскивали. Вы мой помощник и помогаете всем нам. — Он посмотрел куда-то мимо меня, в сосны и продолжил: — Но командир в отряде должен быть один. Старший по званию теперь я, и командую я. Оспаривать мои приказы при людях вы не можете. Это неправильно, особенно сейчас. Если у вас есть вопрос или вы с чем-то не согласны, подойдите ко мне, и мы поговорим. Ясно?

— Виноват. Понял, товарищ лейтенант.

— Так вот. Привал я не просто так организовал, а потому что люди устали. Лекарства, в том числе и благодаря вам, теперь есть: Маша раздаст, кому что, обожжённых намажет. Отдохнём, и к утру всем полегче станет. А ночью немец в чащу не полезет. Согласны?

— Полностью согласен! — сказал я и добавил: — Ещё раз, простите, за нарушение субординации.

Зубров кивнул и захромал обратно к оврагу, втыкая палку в песок.

«Прав лейтенант, — подумал я, глядя ему в спину. — Единоначалие — вещь правильная, а в нашем положении тем более. А потому — отдых так отдых».

К сумеркам по дну оврага потянуло прохладой. Маша ещё раз обошла раненых с таблетками и вновь намазала Бабкину руку. Кто-то уже спал, остальные полулежали, прислонившись к склону.

И тут с северо-востока снова загремело, чаще и отчётливее, чем днём. Глухие удары шли один за другим, и теперь это уже было похоже на бой.

Сидоренко сел и долго слушал.

— Это ж в Осовце, — сказал он. — Держатся наши.

И весть эта всех взбодрила. Теперь мы знали, что цель нашего похода реальна и находится в досягаемости.

Правда, тут стоит признаться, несмотря на то, что я жил ранее в другом времени, про Осовец я знал немного. Из памяти удалось извлечь лишь крупицы информации. Крепость стояла на болотах и ещё в Первую мировую выстояла против тех же немцев. Сейчас там, как мы уже знали, находился укрепрайон, а значит, гарнизоны и пушки. Что будет с этой крепостью дальше, это мне вспомнить не удалось.

Зато сейчас я слышал главное: раз в той стороне время от времени гремит, значит, крепость держится и бой там идёт. Немцы, похоже, не рискнули лезть на такую оборону в лоб, обошли её и теперь держат в осаде, а наши не дают им покоя.

«Как пробраться к крепости и перейти к своим, если там проходит рубеж обороны, ещё придётся подумать, — прикинул я. — Ну да ничего, проблемы будем решать по мере их поступления. Главное сейчас — пробраться поближе».

Я оглядел своих боевых товарищей. В глазах у каждого светилась надежда, и по лицам было видно, что думают все об одном: «Там наши, туда и надо пробиваться. А как дойдём, так и кончится окружение, а с ним и всё, что мы вынесли за эти дни».

На северо-востоке всё громыхало. Глухие разрывы то сливались в сплошной гул, то надолго пропадали, и тогда в овраге становилось слышно, как фыркает у кустов лошадь. Я сидел у дерева, вытянув больную ногу, и прикидывал, как лучше нам будет пробиться к крепости, когда рядом, опираясь на палку, остановился Зубров.

— Безбашев, карту.

Я расстегнул планшет и протянул ему сложенный лист.

Зубров развернул карту на досках двуколки и наклонился пониже. Уже заметно темнело и в сумерках надписи читались уже с трудом.

Не разгибаясь, он позвал:

— Дацкевич, Полозов ко мне.

Егерь спустился с края оврага, следом подошёл Полозов. Гринькович явился без зова и пристроился у него за плечом. Зубров глянул на него, но гнать не стал и снова склонился над картой.

Мне смотреть было незачем: за эти дни я выучил её наизусть. Севернее нас жирной линией шла большая дорога, а за ней, на северо-востоке, чернел кружок с подписью «Osowiec», на который мы все эти дни молились, как на икону.

Наш «штатный» переводчик наклонился над заштрихованным пятном южнее дороги и прочитал вслух:

— Вот здесь написано: Sumpf, unpassierbar. Болото, непроходимо.

— Зумпф, — хмыкнул Гринькович. — По карте до Осовца пальцем достать. А ногами — поди дойди ещё…

Полозов его уже не слушал. Он склонился ещё ниже, к тонкой синей линии, которая петляла по низине к болоту, и что-то беззвучно повторил губами.

— Игнат Степанович, есть тут место повыше, откуда округу видно? — спросил Зубров.

Дацкевич на карту даже не взглянул: здешние места он помнил и так.

— Западнее бугор. На нём вырубка, лес свели года три как — одни пни остались. Оттуда всё видать.

Зубров потёр щёку и задумчиво стал размышлять вслух:

— К Осовцу два пути. Напрямик, через большую дорогу, или в обход, краем болота. Только где сейчас немцы стоят, мы не знаем. — Он поднял голову. — Безбашев, что скажете?

— Сперва бы глянуть, где у них посты выставлены, товарищ лейтенант, — сказал я. — Ночью их по кострам издалека видно. Подняться бы на тот бугор да оглядеться.

— Вот и посмотрите. Вы, Дацкевич и Бабкин. — Зубров перевёл взгляд на мою ногу. — Дойдёте?

— Дойду.

— Добро. Глянете и к полуночи назад.

— Сделаем.

— А я? — подал голос из-под куста Тяпушкин, не открывая глаз.

— Ты здесь.

— Есть — здесь, — с облегчением согласился Слава и, надвинув пилотку на нос, продолжил дремать.

Вышли на разведку. Первым шёл егерь, за ним я, Бабкин замыкал. Голень после дневной беготни ныла, но терпеть было можно.

Едва овраг остался позади, он принялся рассуждать вполголоса, ни к кому не обращаясь:

— Немец по дорогам ездит, мы по лесу ходим. Он сытый, мы голодные. А бегает почему-то он за нами, а не наоборот. Где справедливость?

К вырубке вышли, когда уже стемнело.

Добравшись куда рассчитывали, залегли за самыми толстыми пнями.

Отсюда открывался хороший вид и всю местность вокруг, и с этой высоты, видно было далеко.

Но то, что мы увидели, нас не обрадовало: куда ни глянь, везде горели огни. На севере, вдоль большой дороги, тянулись костры, а по самой дороге ползли машины с притушенными фарами — немцы гнали колонны не только днём, но и ночью. Костры стояли и на юге, за полем, и на востоке. И везде их было не мало.

Относительно темно было только на северо-востоке. Там лежала широкая низина, над ней стелился туман, а далеко за ней, у самого края неба, по-прежнему вспыхивало и погромыхивало.

«Над низиной туман, — подумал я. — Значит, там болото. Немцы стоят почти кругом, а у болота ни одного костра. И лежит оно как раз по пути к Осовцу. Проход это или ловушка, отсюда не понять».

Далеко впереди взлетела белая осветительная ракета. Повисела немного в воздухе и погасла.

— Иллюминация, — вздохнул Бабкин, глядя туда. — Как на Первомай. Жаль, праздник в этот раз не наш.

— Ну да, — согласился я и, решив, что на этом рекогносцировку можно заканчивать, дал команду на отход.

Спускались уже в темноте, и на полпути я зацепился больной ногой за корень, который на подъёме не заметил. От боли в голени я чуть не упал. Дацкевич вовремя обернулся и подхватил меня под локоть. Он подождал, пока я твёрдо встану на ноги, и пошёл дальше. Только теперь шёл медленнее, чтобы я не отставал.