В овраг вернулись ближе к полуночи. Зубров не ложился: ждал нас, сидя на поваленном стволе у края оврага, с палкой поперёк колен.

Я подошёл к нему.

— Товарищ лейтенант, разрешите доложить.

Зубров оглядел место расположения отряда: после похорон и грохота с северо-востока спалось не всем, и в темноте некоторые фигуры шевелились.

— Товарищи, кто не спит, подходите, — негромко позвал Зубров. — Послушайте.

Народ стал подтягиваться. Последним приплёлся Тяпушкин, зевая во весь рот. Скорее всего он спал вполглаза и проснулся от голосов.

— Докладывайте.

Так как рассказывать особо было нечего, я быстро и коротко рассказал, что видел с бугра, ничего не пропуская, и замолчал, давая возможность выводы сделать командиру.

Тот задумался на минуту, затем внимательно осмотрел собравшихся бойцов и произнёс:

— Решение приму потом. А сейчас хочу выслушать вас.

Первым заговорил Ковалёв:

— Чего крюки вертеть? Надо напрямик на восток идти — через поля. Авось прорвёмся.

Некоторые из бойцов на такое предложение поморщились.

Общую мысль озвучил Гринькович:

— Мы от самой Шумилки на каждом прорыве кого-нибудь оставляем. Пойдём на восток в лоб — вообще всех оставим.

— Верно Семён говорит, — поддержал его Кузьма. — Лбом стенку не прошибёшь. Обходить надо, а где — это пусть товарищ лейтенант решает.

Народ согласно загудел. И стал предлагать разные варианты, вплоть до тех что нужно переждать тут и посмотреть не уйдут ли немцы с пути завтра или послезавтра.

— А я за то направление, где меньше идти, — высказал свои чаянья Тяпушкин. — Только такого, боюсь, на карте нет.

Зубров повернулся ко мне.

— Безбашев, ваше мнение.

Он снова развернул карту. Я достал фонарик, сдвинул красную заслонку и прикрыл стекло ладонью. Лампочка тускло засветилась, что означало батарея доживает последние минуты. И это было плохо, ведь другую тут взять попросту негде.

— Вот здесь, — я посветил на штриховку, — немцы сами написали: непроходимое болото. Значит — им туда хода нет — не пойдут они туда. И это наш шанс. С бугра было видно: у болота ни одного костра нет. Кроме этого, когда я на хуторе перерисовал с немецкой карты, где какая их рота лес прочёсывает, возле этого болота у них ни одной такой отметки не было. И ещё, тем кто предлагает тут переждать… так вот, вы учтите, что днём немцы хватились своих и, вероятно, уже нашли их тела. А значит, уже начались поиски — пойдут по нашему следу и выйдут к этому оврагу. Более того, я думаю, что облаву они начинают в четыре утра. И это предположение я делаю на основании того, что у унтера на карте было написано, что все облавы начинают в четыре. Так что времени у нас осталось совсем немного.

Я погасил фонарик.

— Ну хорошо… Значит отсюда надо уходить… Но не в болото же! — подал голос Гринькович. — А если там топь и правда непроходимая? Сгинем, и всё. Тем более с лошадью и двуколкой.

Я повернулся к егерю и спросил:

— Игнат Степанович, через болото дорога есть?

Дацкевич ответил не сразу. Он посмотрел мимо нас, в тёмный конец оврага, а потом пожал плечами:

— Там есть большое болото. И тропа через него была. Только найду ли её, не скажу. Давно я в тех местах не бывал.

Ковалёв подался вперёд.

— Погодите, товарищи… Вы говорите совсем не то… Не туда вы куда-то повернули… Наши-то вон, на востоке, рукой подать. А вы что предлагаете? Крюк через болото делать?

— Попробовать пробиваться на восток можно, Артём, — ответил я и, увидев, как тот радостно закивал, услышав мою якобы поддержку, добавил: — Дойти нельзя. Положим всех у первой же засады. Нас, и таких, как мы, там уже давно ждут. Поверь мне! Поэтому надо не туда идти, а в другую сторону. Пройдём краем болота и уже после этого повернём к нашим.

Ковалёв стиснул челюсти и перевёл взгляд на лейтенанта.

— У нас сил уже нет, чтобы такие крюки делать!

Зубров помолчал, глядя на тёмную карту, которую уже нельзя было разобрать, а потом произнёс:

— Отдыхаем. Поднимаемся, как начнёт сереть, чтобы к четырём нас тут уже не было. Идём как решило большинство — к болоту. Потом на восток.

Сон пролетел незаметно. И вывел из него меня Ковалёв, который тронул за плечо и пошёл к следующему.

Небо над соснами к этому времени уже чуть посерело, а на дне оврага было ещё темно. Пить хотелось всем, но воды не осталось ни капли: последнюю ещё вечером отдали раненым.

Бабкин потряс пустую флягу над ухом и вздохнул:

— Ничего, скоро вдоволь напьёмся. Идём к болоту. Воды там будет — хоть залейся.

— Из болота пить нельзя ни в коем случае! И не вздумайте даже! — Тут же встряла Маша. — Животы скрутит, и кто тогда кого понесёт?

— Ручей, — отозвался Полозов. — На карте, по нашему пути, в низине он должен быть. — Поправил очки. — Там была синяя линия и подпись: Bach. Это ручей. Я вчера ещё подумал, что фамилию композитора напоминает.

— Это который музыку писал? — уточнил Бабкин.

— Он самый.

— Живой?

— Кто? Композитор?

— Ну не я же…

— А… Нет — он умер… Давно…

— Ясно. Ну да ладно — пусть хоть с водой тогда поможет, — скаламбурил Бабкин и обратился к егерю. — Есть там музыкальный ручей-то?

— Есть, — подтвердил Дацкевич. — В жару мелеет, но вода будет.

— Значит, к нему и выходим, — решил Зубров.

— Разрешите в авангард, с дозором, товарищ лейтенант. Низина незнакомая, хочу видеть, что будет перед нами, сам, — обратился я к нему.

— А нога?

— За ночь отошла. Маша на ночь мазью намазала и туго забинтовала. Полегче стало.

Зубров посмотрел на меня, потом на ногу и кивнул.

— С кем пойдёшь? С Дацкевичем и Бабкиным?

— Да.

— Хорошо. Действуйте.

Из оврага выбрались по склону, там, где он был более пологим. Дальше пошли лесом, по мху.

«Хорошо, что мох, — отметил я. — Колея от двуколки на нём почти не видна, и можно теперь следы не заметать».

Потом лес пошёл под уклон, и мы спустились в низину. Она заросла ольхой и папоротником по пояс. Под ногами то и дело попадались кочки. Лошадь на них спотыкалась и упиралась, и Кузьма, ведя её в обход, вполголоса успокаивал: «Ну-ну, милая, тише…»

Небо на востоке светлело, но в лесу было ещё темно, а понизу стелился туман.

Вскоре заросли поредели. И тут мы увидели, что трава в некоторых местах примята: кто-то совсем недавно прошёл здесь к ручью.

Я поднял руку, и Дацкевич замер рядом.

В ту же секунду из кустов на пригорке у ручья, шагах в пятидесяти от нас, окрикнули:

— Стой! Кто идёт? Стрелять буду!

С оттяжкой лязгнул затвор.

Мы сразу же упали на землю. Позади я слышал, как залёг весь отряд, причём без команды, ибо за последние дни этому научились все.

Вжимаясь в землю, стал прикидывать:

«По идее, немцы так не окликают. Тем более — по-русски. Они б если и гаркнули, то на своём. А потом пустили ракету или вообще, сразу открыли бы стрельбу. А эти говорят на нашем. Значит, свои? Возможно. Только свои сейчас на нервах: напуганные, голодные, злые и палец всегда на спуске. Дёрнется у кого-нибудь рука, и перебьём друг друга, не узнав, по кому стреляли».

— Свои! — гаркнул рядом со мной не растерявшийся Бабкин, а потом спросил: — А вы кто будете?

— Пароль! — произнесли из-за кустов, проигнорировав его вопрос.

— Это вы пароль называйте! — вмешался я.

— Мы первые спросили! — не сдавались с той стороны.

— Ну и что, что первые. А мы вторые. Да и вообще нас больше! — донёсся от отряда голос Тяпушкина, решившего прийти в прениях на помощь.

Я хмыкнул.

«Вот и всё, военная тайна раскрыта».

Зубров был такого же мнения и рявкнул на Славу:

— Тихо ты.

В кустах напротив посовещались, и другой голос, моложе и злее, крикнул:

— Это сколько это — больше⁈

— Сколько надо, столько и больше! — вновь не растерялся Бабкин.

— Тогда это… а ну, выходь по одному и руки вверх!