— Ого! Оно и видно, — бросил он, уже роясь в подсумке. — Я думал, ты от того удара не встанешь. А ты встал.
Тяпушкин закрыл ранец и произнёс:
— Документы заберём и потом разберёмся. И тебя лечить потом будем! А сейчас быстрее надо! Давай ты вот этого обыскивай, — он показал на тело, лежащее справа, — а я вон того!
Мы без капли угрызений обшаривали немцев. Ремни, фляги, шинельные скатки, ножи в ножнах — нам всё было нужно. У одного на боку висела брезентовая сумка с красным крестом. Я её снял и, не открывая, передал Гриньковичу:
— Ковалёву руку нормально перевяжите, пожалуйста! А то у него всё ещё кровит.
Тот кивнул, порылся в ней, вытащил плоский стеклянный флакон, понюхал и, скривившись, пошёл к раненому.
Фотограф лежал у самой воды, очки съехали ему на лоб. Аппарат я снял с него вместе с ремешком и сунул в мешок Тяпушкину.
— На кой он тебе? — удивился тот.
— Там плёнка. На ней всё, что они тут с нами делали. Тоже документ. Будет возможность, нашим передадим, для контрпропаганды.
Боец пожал плечами, но спорить не стал.
Я воспользовался тем, что никого поблизости больше нет, подался к нему, и тихо, чтобы никто не услышал, спросил:
— Слушай, не подскажешь, какое сегодня число?
Тот удивлённо на меня посмотрел:
— Двадцать четвёртое. Ты чего, Ванька? Тебе и вправду совсем, что ль, голову отшибло?
— Вероятно, — кивнул я и задал ещё один вопрос: — А год? Сорок первый?
— А какой же ещё⁈ — В его глазах мелькнул испуг. — Может, тебе Машке показаться? Да и Таранову надо сказать.
— Машка, это медсестра. А Таранов, это кто? Политрук?
— Ну да — Андрей Николаевич… И вправду забыл⁈
Я не стал реагировать на повторный вопрос. Сейчас у меня в голове крутились совсем другие мысли.
Двадцать четвёртое июня сорок первого. Война идёт третий день. Красная армия откатывается на восток. Немцы наступают по всем фронтам. Идёт настоящая мясорубка. И посреди этой мясорубки оказался я.
Накативший шок от повторного осознания того, что я и так уже понимал и даже где-то в душе принял, продолжался несколько секунд: Тяпушкин уже орал, что пора — пора, чёрт побери.
А потом его тон и смысл сказанных фраз сменился:
— Смотри! Смотри! Там кто-то есть!
Его окрики вернули меня к делу.
Из кустов метрах в тридцати донёсся шорох. Руки с МП-40 сами, на автомате поднялись. Но уже через мгновение я оружие опустил.
Из зарослей, шатаясь и хватаясь за ветки, вышел красноармеец в пилотке набекрень, без винтовки и с кровавой полосой на щеке. Молодой, лет двадцати. Он остановился и улыбнулся нам широкой и глупой улыбкой, а в это время из уха у него тянулась тонкая струйка крови.
— Живые… — сказал он слегка громко и, судя по этому, собственного голоса не слышал. — Я тут в кустах… Контузило… Все побежали, а я…
— Свой! — заметив его, прохрипел Таранов. — Ты с нами, боец! Понял?
— Ась? — Парень приложил ладонь к уху и заулыбался ещё шире. — Не слышу ничего!
Времени объяснять не осталось. Ковалёв махнул ему здоровой рукой, показывая на лес, и парень закивал, но пошёл не туда, а вдоль берега, к опушке, туда, где среди сосен уходила в лес накатанная колея. Я хотел окликнуть его, но тут услышал то, чего боялся с самого начала: дребезжащий рёв моторов, накатывавшийся из-за поворота просёлка. Совсем близко.
— Немцы! — заорал Тяпушкин.
— На землю! — крикнул я. — Все на землю!
Красноармейцы попадали кто где был. Таранов, которого поддерживал Гринькович, и женщина уже добрались до кустарника, остальные растянулись на песке, и только контуженый, ничего не слыша, всё так же брёл к колее.
Из-за поворота, вдоль самой воды, вылетели два мотоцикла с колясками. В коляске головного сидел унтер с ПП, на втором в коляске стоял пулемёт. У водителей за плечами висели винтовки, а третий, сидевший позади водителя, держал оружие в руках.
Ложиться было нельзя. Стоило пулемёту развернуться, и нас разнесло бы на месте: берег открытый, укрыться негде, до опушки не добежать. Оставалось одно: подойти так близко, чтобы ствол не успел повернуться следом.
Я побежал вперёд, по диагонали, наперерез. Песок под ногами проседал, сапоги вязли, и я бежал, как бегают во сне, когда ноги не слушаются. Рёв мотора накатывал навстречу, и сквозь него я слышал только собственное дыхание.
— Ванька! Стой! — закричал Тяпушкин где-то сзади.
Ему вторил хрип политрука:
— Куда ты, Безбашев⁈ А ну назад!
Я не остановился. Останавливаться было нельзя, да и поздно…
Чёрная точка ствола росла с каждым шагом. Водитель заметил меня, когда между нами осталось метров пятнадцать, и нажал на тормоз. Мотоцикл занесло боком, из-под колёс брызнул мокрый песок. Унтер в коляске дал короткую очередь из пистолет-пулемёта, которая с треском прошла у меня над головой. Вторую он дать не успел: коляску мотало на песке, и ствол гулял из стороны в сторону.
Я вскинул трофейный МП-40 и потянул спуск. Но… выстрела не произошло — осечка.
«Песок! — мелькнуло в голове. — Из-за шока пистолет-пулемёт лежал не на коленях, а валялся на песке рядом со мной, вот и результат».
Перезаряжать было некогда: мотоцикл шёл прямо на меня, и с каждой секундой расстояние таяло.
Я отшвырнул оружие и на ходу выхватил из-за пояса трофеи: «парабеллум» и нож, после чего сразу прыгнул. В лицо ударило жаром от мотора. Немец оказался так близко, что я разглядел ремешок каски, врезавшийся ему в подбородок.
Но в этот момент что-то опять пошло не так…
Подошва скользнула по мокрому борту коляски. Левая рука не удержала веса, и, вместо того чтобы вскочить сверху, я повалился вперёд, вгоняя нож в унтера раньше, чем тот вообще понял, что происходит.
Падение отбросило меня на водителя, который потянулся к кобуре. Выстрел из парабеллума вышел почти вслепую, в упор, — и этого хватило.
Третий, с винтовкой на плече, сидел позади водителя и от толчка мотоцикла качнулся, теряя опору. Винтовка выскользнула у него из рук и упала на песок.
Ещё один выстрел я сделал уже лёжа, не став подниматься.
Пуля попала вражескому солдату в лоб, и он затих.
Три тела — три секунды. В общем — неплохо.
Но это было ещё не всё…
Второй мотоцикл вылетел на песок метрах в десяти от нас. Его пулемётчик развернул ствол и, не целясь, полоснул по берегу. Пули зашлёпали по песку, выбивая частые фонтанчики.
Очередь пришлась по колее, и я увидел, как контуженый, шедший к опушке, споткнулся и упал лицом вниз. Он даже не успел обернуться.
— Гранату! — заорал я, откатываясь за коляску первого мотоцикла. — Ковалёв!
Следующие пули попали туда, где я только что лежал, и песок сыпанул мне за ворот.
Ковалёв поднялся на одно колено, прижав простреленный локоть к боку, и перехватил гранату здоровой рукой. А потом дёрнул шнур и кинул. «Колотушка» с глухим стуком упала под колесо второго мотоцикла, и оттуда через секунду вырвались огонь и облако пыли. Мотоцикл опрокинуло, водитель в кожаном плаще перелетел через руль и остался лежать, пулемётчик повис на коляске, а третий, тот, что сидел позади и до сих пор не сделал ни одного выстрела, вывалился на песок и, ввиду того что уронил винтовку, выхватил пистолет и сразу открыл огонь.
Он лежал, перекатившись на бок, и стрелял почти не целясь. Пули щёлкали по коляске, за которой я прятался, и одна даже пробила металл в ладони от моего лица.
Этот «фриц» оказался единственным уцелевшим.
— Живьём возьмём гада! — закричал кто-то из наших, кажется, Тяпушкин. — Живьём его!
Кричал он из кустов у опушки, но над водой голос отдался эхом, и откуда он шёл, было не разобрать.
Немец услышал чужую речь и на миг повернул голову на звук. За дюной, куда он смотрел, никого не было: ни человека, ни ствола, только песок и трава. Он не нашёл, куда стрелять, и стал разворачивать руку с пистолетом обратно, ко мне.
Разворот у него не получился.
Хотя я и был русским, но играть в «русскую рулетку» не собирался, ибо немец стрелял довольно кучно и в любой момент мог ведь и попасть. А потому ни о каких переговорах с моей стороны речи уже не шло.
