«Это жандармов», — догадался я. После чего сказал: — Слава, садись за руль.

Тяпушкин опешил:

— На фига он нам нужен. Я лучше в кузове со всеми.

Я замотал головой.

— Нет! Мотоцикл жандармов, и если его найдут, а их тут не увидят, то поднимут тревогу. Другое дело если не найду ни их, ни мотоцикла — будут думать, что уехали по своим делам. Так что не спорь, а садись в седло!

— Да не умею я толком на нём ездить, — зашептал Тяпушкин, глядя на мотоцикл, как на норовистую лошадь. — Никуда ж не уеду.

Я задумался, а потом махнул рукой.

— Тогда в коляску. Семён Романович, ты на мотоцикл.

Но прежде чем трогаться, я дал команду и Кузьма подал из кузова две жандармские бляхи на цепях и две каски. Одну бляху и каску я надел на Тяпушкина, а другую на молчаливого Гриньковича, который с такими аксессуарами сразу же стал похож на начальство, которое приехало кого-то наказывать.

Кроме этого Кузьма протянул нам пистолет-пулемёт старшего жандарма и тугие от магазинов подсумки. Слава взвесил их на ладони и расплылся.

— Полные, — сказал он. — Живём братцы!

— Отставить «русский» говорить, — коверкая слова, произнёс я, а потом скомандовал: — Марш в коляску.

Сам же отошёл от будки по проводу шагов на двадцать и перерезал его ножом. Потом вернулся, взял телефон с ящика, размахнулся и бросил в речку. Аппарат булькнул и ушёл под воду.

Поднял шлагбаум.

Гринькович завёл мотоцикл, выехал на дорогу, а потом выкатился на мост. Я пустил машину следом.

Настил гудел под колёсами. Внизу, под сваями, медленно текла бурая вода.

На том берегу, дорога уходила в лес, и лес уже темнел.

Поста хватятся при первом же звонке без ответа. Или в полночь, когда придёт смена и найдёт пустую будку с поднятым шлагбаумом. Час форы у нас был, а может даже и полтора. Ну а там уж и ночь должна будет наступить, которая в таком деле всегда помощница.

Мы ехали, а позади, во дворе большого дома, немцы уже звенели мисками. Ужин у них начался без нас. Что ж, пусть радуются, что не удостоили мы эту трапезу своим присутствием — иначе она стала бы для них последней.

Уважаемые читатели, продолжение (две главы) будет вновь восьмого ноября (главы написаны, занимаюсь редактированием).

Минут через пять мотоцикл свернул с основной дороги на заросшую, уходившую в ельник. Я повёл «опель» следом и остановился, только когда дорогу за спиной закрыли ёлки.

Гринькович заглушил мотор, слез и подошёл к кабине.

— Будем тела тут закапывать? — спросил он. — Или так их оставим?

— Ни то, ни другое. Найдут их у дороги, и немцы сразу поймут, в какую сторону мы поехали. Пусть пока лежат в кузове. Потом утопим в болоте, — сказал я и откинул тент, после чего поинтересовался у Зуброва: — Что скажете, товарищ командир?

Тот поморщился и покосившись на бойцов, которые, несомненно, слышали мои обоснования, произнёс:

— Товарищи, тела фашистов, пока поедут с вами. А я, — тут он посмотрел на меня, — поеду в кабине. — После чего пояснил: — Если в дороге что-нибудь случится, командовать надо оттуда, где всё видно. Отсюда, из-под брезента я ничего не вижу и не понимаю, что происходит.

— В нашей гимнастёрке, товарищ лейтенант, вас заметит первый же встречный, — заметил Слава.

— Значит, переоденусь, — сказал тот и тяжело вздохнул.

Форму решили снять с часового. Жандармов я ликвидировал несколько неудачно и кители у обоих были в крови. Часового Слава уложил чище.

Вскоре Зубров облачился в форму и стал похож на немецкого солдата, которого только что подняли с госпитальной койки.

Гринькович вздохнул и потянулся к своей голове, явно намереваясь снять каску.

— Бляхи и каски не снимайте, — остановил его я. — Жандармский мотоцикл это хорошее прикрытие. Если в таком виде вы сопровождаете грузовик, то у нас почти везде будет зелёный свет. И наше перемещение ни у кого никаких вопросов не вызовет.

Лейтенант кивнул.

— Безбашев правильно рассуждает. Так и будем действовать. — Он посмотрел на свои часы, а потом постучал по ним, сказав: — Встали.

Семён Романович щёлкнул крышкой своих и поднёс их к самому лицу.

— Начало одиннадцатого.

— В полночь на мост придёт смена и найдёт пустую будку. К этому времени нам надо отъехать как можно дальше. Поспешим.

Зубров забрался в кабину, опираясь на палку, и сел на место пассажира.

Я велел Гриньковичу ехать не спеша — километров 20–30 в час, и, включив фары, двинулся за ним.

— Его слышно за версту, — отметил Зубров, глядя на мотоцикл.

— Жандарму тарахтеть можно, — ответил я и улыбнулся. — Тихо по дорогам ездят только те, кому есть что скрывать. А нам — нечего. Мы честные бюргеры.

Минут через десять пути мотоцикл встал. Тяпушкин выбрался из коляски и побежал к нам.

— Ваня, товарищ лейтенант, тут дорога раздваивается. Обе одинаковые. Гринькович спрашивает: по какой ехать?

Я повернулся к Зуброву.

— Судя по всему прямая идёт на восток. А левая, вероятно, сворачивает на север, к большой дороге. Что решаем?

Тот подумал и произнёс:

— Едем прямо. На большую дорогу нам нельзя.

Также мы проехали ещё две развилки, и всё время держали намеченный курс.

По дороге нам никто не встретился — ни обоза, ни разъезда, ни даже хотя бы одной деревни. Одни лишь поля и леса вокруг.

Далеко на севере ровно гудела большая дорога, по которой шли немецкие колонны.

Вглядываясь в темноту, лейтенант долго молчал, а потом заговорил:

— Когда мы встретили сержанта Ветлугина с его бойцами, на северо-востоке били орудия. Мельников тогда сказал, что это бьёт крепость, а раз бьёт, значит, наши держатся. А с тех пор оттуда не было ни одного выстрела. Ты что-нибудь слышал?

— Вы правы, — кивнул я. — Ничего не слышно. И это странно.

— Вот и я о том же, — кивнул тот. — Скорее всего, немцы готовятся к штурму. В Финскую зачастую также было — неделю стояла тишина, пока подтягивали силы, а потом начинали все разом. Подтянут орудия и ударят на рассвете.

Я задумался и сказал:

— Если они готовятся к штурму, то вокруг крепости должны стоять их батареи и пехота. Тогда нам надо смотреть в оба, чтобы не въехать прямо к ним.

На довольно крутом подъёме, что попался нам по дороге, мотор стал тянуть заметно хуже. Машина еле-еле ползла.

Я наклонился к стеклу и всмотрелся — из-под капота шёл пар и белел в темноте.

— Радиатор закипел, — констатировал я. — Дальше ехать нельзя, мотор заклинит.

Наконец грузовик сумел подняться на гору и я, увидев слева лесной массив, съехал с дороги и вскоре остановился под деревьями. Гринькович мой манёвр заметил не сразу, и мотоцикл укатил далеко вперёд. Но вскоре он вернулся.

— Что случилось? — подбежав, спросил Тяпушкин.

— Закипел радиатор. Так что глушите мотор. Отдыхаем, — сказал я, вылез из кабины, подошёл к капоту и потянулся: — Сразу открывать нельзя — ошпарит. Подождём минут десять хотя бы, пусть немного остынет.

Заглушивший мотоцикл Гринькович, подошёл ко мне и опять достал часы.

— До полуночи полчаса.

— Знаю. Но вариантов у нас нет.

Обошёл машину и откинул сзади брезент. Из кузова на меня смотрели раненые.

— Подышите пока, но из кузова не вылезайте.

Кто-то в глубине застонал и попросил пить. Маша подтянула к себе канистру, отвинтила крышку и дала ему несколько глотков.

— Маша, в радиатор тоже придётся лить из этой канистры, — сказал я. — Другой воды у нас нет.

— А раненым останется? — спросила она.

— Оставлю всё, что смогу. Но воду потратить придётся — без этого машина никуда не уедет.

Маша закрутила крышку и ничего не ответила.

Пока мотор остывал, Зубров достал карту, открыл дверь кабины и позвал Дацкевича и Мельникова. Они подошли и встали у подножки. Я вынул из кармана фонарик и включил.

— Вот мост, вот большая дорога, — показал Зубров в тусклом свете лампы, что питалась от умирающей батарейки. — Мы сейчас примерно здесь, восточнее моста. А крепость, хоть на карте нет, должна быть где-то здесь.