Огляделся, и больше не заметив противников, устало опустил оружие.

Что-то тёплое текло по подбородку. Провёл ладонью по лицу и нащупал вздувшуюся скулу и рассечённую губу: значит, меня ударили ещё до того, как я очнулся.

Избитые и раненые красноармейцы медленно и с трудом начали подниматься. Их было не более десяти человек. При этом многие удивлённо смотрели на меня, но никто не решался ничего сказать или подойти.

Только глаза — круглые, мокрые и недоверчивые.

Женщина сидела на песке, запахнув порванную гимнастёрку обеими руками, и смотрела туда, где песок темнел от крови.

Мелкий мужик с беспокойными глазами, тот самый, что шептал мне в ухо, стоял в двух шагах.

— Ванька, — тихо сказал он. — Ты это чего… ты откуда так умеешь?

Отвечать мне было нечего, да и рот у меня был полон крови с песком. А потому я просто неопределённо пожал плечами.

В следующую секунду ноги отказали без предупреждения, и я опустился на песок прямо там, где стоял, а МП-40 упал рядом.

Я смотрел на свои руки. Они лежали на коленях ладонями вверх — тонкие, с длинными пальцами, с ссадинами на костяшках — чужими ссадинами, потому что я не помнил, что в последние дни разбивал руки в кровь. Да дело не только в ссадинах — это было бы полбеды. Просто руки у меня были не моими.

Я сидел, смотрел на них и не понимал: кто я?

Глава 1. Кровь и песок

Но просто сидеть мне долго не дали.

— Слушай мою команду! — Раздавшийся голос был хриплый и срывающийся. — Раненые, отзовись! Оружие и патроны собрать! Да живее! Нужно уходить!

Седой человек с перебинтованной головой, тот самый, которого только что били прикладом, — поднялся с колен, качнулся и вцепился в карабин стоящего рядом красноармейца. Видно было, что ему тяжело. Повязка потемнела и намокла до воротника, а гимнастёрка — хоть выжимай. Красноармейцы, поднимавшиеся с песка, смотрели то на него, то на меня.

Один из них, еле слышно выдохнул:

— Слушаемся, товарищ политрук!

— Ковалёв! — Седой повёл мутным взглядом по берегу. — Гринькович! Тяпушкин! Сидоренко! Отзовись, кто живой!

— Я! Руку задело, товарищ политрук! — произнёс здоровяк.

— Здесь! Здесь! Здеся! — откликнулись остальные, по очереди.

Я перевёл усталый взгляд на сюрреалистичную картину и потряс головой — мираж не исчез. И наоборот, стал казаться самой настоящей реальностью. Люди вокруг, чудом избежавшие смерти, приходили в себя от шока и начинали двигаться.

Здоровяк, прижимая простреленный локоть к боку здоровой рукой, засунул за пояс найденную трофейную гранату и стал помогать подниматься женщине, которая так и сидела на песке и плакала, размазывая слёзы грязной ладонью по щекам.

— Маша, вставай, — твердил он. — Вставай, Машенька, пойдём.

— Да-да, Ковалёв, да, — шептала та, глядя в одну точку.

Порванная гимнастёрка сползла у неё с плеча, и она прикрывала голое тело одной рукой, а другой цеплялась за бойца, как за жердь и пыталась подняться. Но ноги не держали, и она всякий раз оседала обратно на песок.

В это время сухой хмурый мужик, которого называли Гриньковичем, зубами рвал на полосы чью-то нательную рубаху и, чертыхаясь, затягивал ею руку другого бойца — как я понял, то был Ковалёв.

Молодой парень, стоящий напротив, неожиданно согнулся пополам, и его вырвало. Ему тоже, как и всем, было очень плохо. Но он сумел взять себя в руки и начал действовать — вытер рот рукавом и потащил к политруку трофейные карабины — по два в каждой руке, роняя их и подбирая на ходу.

А мелкий, которого звали Тяпушкин — тот, что шептал мне «Ванька, лежи», — как ошпаренный носился между убитыми немцами и выворачивал подсумки.

— Быстрее, сынки! — хрипел командир. Голос у него ломался. — Немцы сейчас придут! Не копаться!

— Да мы и так это знаем, Андрей Николаевич, — буркнул Тяпушкин, не оборачиваясь.

Видя, что все включились в дело, я тоже решил, что отдыхать хватит. Поднялся, подхватил уже свой МП-40 и оглядел берег.

Первым делом сдёрнул с ближайшего убитого свёрнутую на ремне плащ-палатку и, проходя мимо, положил девушке на колени. Она уставилась на неё, не понимая, потом накинула на плечи прикрывая порванную гимнастёрку.

Несколько наших бойцов лежали там, где их и бросили немцы. Одного взгляда хватило, чтобы понять: помочь им уже нельзя. И всё же я подошёл к ним и проверил пульс у каждого. Пульса не было — все погибли.

Гринькович и Сидоренко подхватили политрука под руки. Тот простонал, едва его уложили на плащ-палатку:

— Спасибо, сынки, — поблагодарил он, потом заметил меня и сказал: — И тебе, Безбашев, отдельное спасибо от всего общества. Молодец! Спас!

«Безбашев? Я?» — пронеслось в голове. И в этот момент все пазлы в голове сложились: другое тело, другая фамилия… Судя по всему, я попал в другое время — в прошлое.

Мысль была ошеломляющей, но размышлять сейчас на эту тему было некогда, как и горевать. Да собственно и не о ком. Там, откуда меня выдернуло, меня никто не ждал: родителей я не знал, семьёй так и не обзавёлся. Детдомовскому терять нечего.

«Но тем не менее, если я действительно провалился в прошлое, нахожусь на войне, и вместе с ранеными красноармейцами мы там, где вокруг немцы, то политрук прав — нужно отсюда как можно быстрее сваливать. И подальше!»

Понимая, что слишком увлёкся лирикой, оставив обращение командира без внимания, я быстро произнёс:

— Служу Советскому Союзу!

Седой кивнул и попросил, обращаясь к стоящему рядом бойцу:

— Гринькович, перевяжи меня ещё потуже! — А потом обратился к другому: — Ковалёв, что с рукой? — И к третьему: — Тяпушкин, ты чего там копаешься? Не задерживайся! И уходим!

— Опять в лес? — начал перевязывать Гринькович, поглядывая на стену сосен. — Так там же немцы были! Они же нас оттуда гнали!

— А на берегу нас схватят ещё быстрее, — сухо сказал Сидоренко. — Открытое место. Как на ладони.

— Хватит болтать! — оборвал их политрук. — Уходим лесом, вниз по реке и подальше от дороги. — А потом чуть тише, то ли прося, то ли приказывая: — Понесите меня немного, сынки. Я сейчас маленько приду в себя. И уж потом сам… — И обратился ко мне: — Ванька и ты Пётр, соберите у немчуры оружие, патроны и документы захватите.

Больше никто не спорил.

Работать пришлось на бегу. Я сдёргивал с убитых ремни с подсумками и швырял их на плащ-палатку, которую Сидоренко волок за собой.

«Патроны и ещё раз патроны, а уже потом всё остальное», — крутился в голове один из законов войны.

Тяпушкин стаскивал сапоги с очередного убитого, причём делал это с такой скоростью, словно их у него отбирали.

— Ты бы ещё примерил! — безразлично сказал я, забирая у лежавшего немца трофеи: пистолет и нож.

— На ходу примерю, — отмахнулся боец, но остановился, повертел сапог в руках и хмыкнул: — Хорошие. Мои-то ботинки совсем развалились.

Женщина, наконец, встала: Ковалёв сумел поднять её за локоть. Она подобрала с песка свою сумку, запахнула порванный ворот и, всхлипывая, пошла к деревьям.

Осмотрел берег и заметил, что у куста валяется немецкий ранец, из которого высыпались тетрадные листы и документы. Судя по всему, солдаты противника, обыскав пленных, свалили их вперемешку с письмами, и ветер уже начал перебирать бумаги.

Я подошёл и стал искать свой комсомольский билет, просматривая книжечки одна за другой, пока не остановился на той, у которой уголок был загнут и которая была моей.

С крошечной размытой фотографии на меня смотрел худой парень с растерянными глазами — Безбашев Иван Алексеевич. Бронницы, Московская область.

Я вглядывался в изображение, пытаясь разглядеть черты. Лицо на снимке хоть и казалось почти знакомым, но было точно не моим…

— Чего застыл? Собой не налюбуешься? — Тяпушкин слегка толкнул меня в плечо.

— Себя не узнал, — признался я, суя комсомольский билет в нагрудный карман, и, не давая визави времени задуматься, прибавил: — Меня немец по лицу знатно приложил. Всё из головы вылетело.