Семён Романович подсел сзади, взял раненого под мышки и посадил, прислонив спиной к себе. Маша мотала бинт вокруг груди, виток за витком, туго и быстро. Губы у неё были сжаты, на висках выступила испарина. Гринькович подавал ей пакеты из сумки, не дожидаясь, пока попросит.

Я видел, что делают они всё правильно и слаженно, но знал, что всё это напрасно. Знал, но молчал, потому что больше ничего сделать было нельзя.

Во время перевязки раненый открыл глаза.

— Откуда ты, браток? — спросил я.

— Из сарая… — выдохнул он и мотнул головой куда-то в сторону. — Деревня там… — Он нащупал мой рукав и вцепился в него. Запястье у него было стёрто верёвкой до мяса. — Там наши, пятеро. Завтра их увезут. Не бросайте. Охраны шесть-семь солдат. Ты меня слышишь⁈ Помогите им…

— Слышу, — сказал я.

Тот хотел было добавить что-то ещё. Губы шевельнулись, но звука не вышло. А потом его пальцы на моём рукаве разжались и он, не моргая стал смотреть в небо.

Маша ещё какое-то время мотала бинт, но потом остановилась, и увидев его лицо медленно опустила руки.

Парень умер, так и не назвав своего имени.

Копать было нечем, да и некогда. Мы отнесли его в сторону от следа, под старую ель. Мы наломали лапника, и тело закидали ветками. Постояли рядом с могилой и простившись продолжили путь.

До ручья в ельнике дошли, не сказав друг другу ни слова.

Утолив жажду и набрав во фляги воды, все продолжили молчать.

Поэтому разговор начать пришлось мне.

— Там, за лесом, деревня, — сказал я вполголоса, для тех, кто лежал в соснах и не слышал. — В сарае пятеро наших. По словам погибшего красноармейца, завтра их должны будут увезти и вероятно сдать в концентрационный лагерь. После этого шансов выжить у них практически не будет. Поэтому, если мы им хотим помочь, то нужно действовать этой ночью.

Первым отозвался Гринькович. Говорил он тихо и смотрел при этом на меня.

— Иван, твои чаянья понятны. Ты молод, и тебе хочется всех спасти. Но ты должен понять, что мы на войне и это не получится сделать. Всех ни ты, ни мы спасти не сможем! Да и носилки у нас. А скоро вторые понадобятся. Сидоренко вон еле живой.

Маша повернулась к Пете.

Тот сидел, завернувшись в одеяло, бледный до синевы под глазами. Услышав свою фамилию, упёрся ладонью в землю и попытался встать.

— Да нормальный я, — прохрипел он. — Показывайте, где немцы, сейчас я им всыплю по первое число.

— Да, сиди ты, — буркнул на него Тяпушкин. — Отдыхай.

Сидоренко успокоился и вновь закутался в одеяло.

Кузьма долго молчал, трогая распухшую челюсть, а потом произнёс, едва разжимая зубы.

— Красноармеец Гринькович прав — всех не спасём и сами погибнем.

Тяпушкин сидевший рядом с ним, хмыкнул:

— Так там — свои же! Почему не помочь, раз можем. Охраны-то там не много.

Тут с носилок донёсся хрип. Таранов открыл глаза и повернул голову к нам. Слова давались ему с трудом, и между ними он подолгу переводил дух.

— В свёртке… — начал он. — Который у меня… Там знамя. Полка знамя. Я его… вынести обязан. Им рисковать… не имеем права.

Тяпушкин вновь хмыкнул и повернулся к Маше.

— А ты что скажешь, Мария?

Девушка ответила не сразу. Вначале посмотрела на носилки, на Петю и только потом на нас.

— Товарищи, я не знаю возможно ли спасти тех, кто в плену. Но если возможно, то считаю, что нужно попробовать.

Остальные бойцы по очереди стали высказываться. Вскоре стало ясно, что большинство находится в затруднении и не знают, что и ответить. С одной стороны они не хотели рисковать, а с другой, очевидно представляя себя на месте пленных, предлагали этих самых пленных всё же попытаться спасти.

Пока они говорили, я прикидывал в уме:

«Если беглец не ошибся, то охраны, относительно, не много. Днём к сараю скорее всего подступиться будет проблематично. А вот в сумерках по идее — попробовать можно. Однако точные шансы на успех, отсюда, не увидев обстановки на месте, сказать не возможно. А значит, перед решением, нужна как минимум разведка».

Когда очередь высказывать своё мнение дошла до меня, я озвучил мысли на этот счёт, после чего предложил:

— Давайте так, — сейчас большой привал. Всем отдохнуть, Пете отлежаться. А как начнёт темнеть, мы с Игнатом Степановичем и Славой сходим и посмотрим: где сарай, подходы к нему, сколько там немчуры и какой дорогой их собираются оттуда погнать. Посмотрим и вернёмся. Остальные ждут здесь.

Дацкевич не возразил.

— Посмотреть не значит ввязаться, — сказал Таранов. — разницу понимаешь?

— Не значит, — согласно кивнул я. — Просто сходим, посмотрим и доложим.

— Тогда ждём вечера, — устало произнёс политрук и попросил воды.

Маша открыла флягу и помогла ему пить.

Люди, услышав, что привал, стали устраиваться. Кузьма снова расставил караул.

— Иван…

Звали с носилок. Я подошёл и присел рядом.

Таранов лежал с открытыми глазами и смотрел вверх, в еловые лапы. На мосту он сказал мне только это слово и больше ничего не смог. Теперь, похоже, собирался договорить.

— Если я не дойду, знамя понесёшь ты. Обещай.

— Вы дойдёте. Но если что, понесу.

Таранов прикрыл глаза.

Я посидел с ним рядом в ожидании что он ещё что-то скажет, но не дождавшись вернулся к своей ели.

Надо было отдохнуть, и может быть даже поспать.

Но уснуть никто не успел.

За лесом, со стороны деревни, хлопнул одиночный выстрел. Выждав немного, выстрелили второй раз. Потом, через такой же промежуток, третий.

И снова стало тихо.

Я повернулся ко всем бойцам, которые сейчас смотрели в сторону деревни и произнёс:

— Товарищи, немцы, наверное, начали мстить за того, кто ушёл от них. До вечера ждать нельзя — нужно идти сейчас.

Таранов приподнял голову и повернул её ко мне. Держал, пока хватило сил, а потом опустил обратно.

Больше не стреляли.

Я подошёл к носилкам и присел на корточки.

— Надо идти сейчас. Разрешите?

Политрук посмотрел на меня снизу вверх. Губы у него потрескались, и, прежде чем ответить, он их облизнул и кивнул.

— Только посмотрите… и возвращайтесь. Доложите… а там решим.

— Хорошо.

Выпрямившись, я прикинул, кого брать.

«Дацкевича нельзя, — решил я. — Если немцы пойдут по следу беглеца и выйдут к ельнику, отряд с носилками выведет только он. Значит, Слава. И ещё нужен один с МП-40, чтобы было кому прикрыть».

— Слава, собирайся.

Тяпушкин, морщась, уже натягивал ссохшийся сапог. Куда и зачем, он не спросил — и так всё понятно.

Гринькович сидел под елью и, когда я к нему подошел, посмотрел на меня с явным удивлением в глазах. На совете он был против, и я это помнил.

— Пойдёшь? — спросил я.

Семён Романович на пару секунд задумался, а потом встал, стряхнул с колен хвою и отстегнул магазин, чтобы проверить.

Тут вскочил Серёга.

— Я не подведу, товарищи, — выпалил он, поправляя подаренный пистолет-пулемёт. Потом обернулся и, глядя на всех, сказал: — Я не хочу стоять в стороне, а хочу помочь…

Брать его я не хотел. Оружие он получил от меня ночью, у моста, а разбирать его научился сегодня на привале. Но и гасить его искрений порыв и желание быть полезным было нельзя.

«Почему нет? Пусть будет на прикрытии. Вокруг война, ему надо набрать боевой опыт», подумал я и вслух произнёс:

— Хорошо, пойдёшь — будешь прикрывать. Только без команды никуда не лезть. Где скажу лечь, там и лежишь. Понял?

Серёга закивал так часто, что пилотка съехала ему на ухо.

Ефрейтор, пока я говорил с Серёгой, сидел в стороне и вроде как внимания на нас не обращал, но когда я договорил, поднялся и произнёс:

— И я пойду.

Меня это удивило, тем более что он вместе с Гриньковичем был против этого похода.

— Кузьма, мы же не в бой, а только посмотреть. Троих достаточно. Если будет желание, в следующий раз пойдёшь.