Тяпушкин поднял голову от хвои, сплюнул песок и снова сел мять свой сапог.

Я вернулся к разборке пистолета-пулемёта. После гати в нём хватало болотной грязи, причём столько, что на магазинах подсыхала бурая корка. Разобрал, протёр полой нательной рубахи, продул, где надо и быстро собрал. Ремень, заметно натёрший за ночь плечо, перекинул на другую сторону. Под гимнастёркой саднило, но терпеть было можно.

Дошла очередь и до фонарика. После моста я сунул его в карман не глядя и с тех пор так и не доставал. Теперь настало время посмотреть, что именно это за прибор.

Фонарик оказался плоский, чёрный, с красной и зелёной заслонками над стеклом и надписью Daimon на корпусе. Нажал на кнопку — горит. Фонарик работал от батарейки, а потому энергию надо было экономить. Другую батарейку к нему здесь взять было негде.

«Ну да ладно, пока работает, и то хорошо. Вещь в походе нужная — глядишь, и пригодится…» — подумал я и тут же выключил.

Тут ко мне подсел Серёга. На коленях у него лежал уже его МП-40, который я отдал ему у моста. Держал он машинку бережно и неловко, словно боясь сломать.

— Вань, — позвал он и замялся. — А его как… ну, чистить? Я ж такой ни разу не разбирал.

— Ничего сложного, — сказал я. — Смотри.

Я расстелил на земле плащ-палатку и стал разбирать его МП-40, нарочито медленно, чтобы он успевал следить за каждым движением. Детали я выкладывал на ткань одну за другой, по порядку, чтобы при сборке брать их в обратной последовательности. Затем так же неторопливо собрал автомат, и тот снова лёг в руки целым. Второй раз вышло быстрее. В третий я уже не заметил, когда перестал смотреть на оружие: руки действовали сами, на ощупь, и каждая деталь находила своё место без помощи глаз.

Серёга следил за моими руками не отрываясь. Наконец он поднял глаза и прошептал:

— Удивительно. А где ты так научился?

В бору стало тихо. Никто на меня не смотрел, но я знал, что слушают все.

— Всё там же — в ОСОАВИАХИМе, — в который уже раз озвучил я старую легенду. — Стрелковые курсы там были. — Потом подумал и решил ещё немного приврать. — Я отличником там шёл. И меня даже в разведку хотели взять…

Тяпушкин крякнул и полез ногой обратно в сапог. Эту историю он слышал не в первый раз и мог бы рассказать её за меня.

Серёга кивнул. Вероятно, такого объяснения ему хватило. Но вот другим — вряд ли.

Они все как-то разом хмыкнули, но продолжили заниматься своими делами.

Я понимал, что постоянно озвучиваемая шитая белыми нитками легенда каждый раз трещит по швам всё сильнее и сильнее. Отличник ОСОАВИАХИМа мог метко стрелять в тире. Мог! Это вполне укладывалось в образ отличника боевой и политической подготовки. Но вот разбирать не глядя немецкий МП-40, которого ещё на этой неделе в глаза не видело 99,9% населения СССР и вообще могло не подозревать о существовании такого вида оружия, подобный отличник уметь точно не мог — у него просто не было и даже теоретически не могло представиться возможности такому научиться.

Но не было у меня другой легенды и взять было негде. Вот я уже забил большой болт, на попытки скрывать свои профессиональные навыки, решив, что подобное сокрытие может существенно уменьшить шансы отряда на выживание. Я не хотел, чтобы кто-то из моих новых знакомых погиб. А потому, чтобы подобной трагедии не случилось и пришлось жертвовать своей и без того кривой и косой псевдо-легендой.

Через полчаса отдыха выступили.

Ниже же, где бор спускался, по словам егеря, начинался ельник с ручьём. Вскоре сосны расступились, и впереди показался просёлок: две колеи в сером песке и полоса травы между ними. За дорогой лежал некошеный луг, а за лугом снова поднимался лес.

Дацкевич остановился у самой обочины.

Я подошёл к егерю. Тот молча показал подбородком на землю.

На песке темнели капли. Дацкевич присел, тронул одну и поднёс палец к глазам. Сверху капля уже схватилась корочкой, но под ней оставалась липкой. Это была кровь, и совсем свежая. Поперёк колеи, размазав две капли, шёл рубчатый след шины: машина проехала здесь после того, как кровь упала на песок.

— Свежая, — пояснил егерь.

Я присел рядом, и дальше мы читали вдвоём, почти без слов.

Со стороны луга трава у обочины была примята полосой, и полоса эта шла поперёк дороги. Кто-то полз через просёлок на брюхе, вжимаясь в колею, чтобы не заметили с открытого места. У нашей обочины полоса обрывалась, и начинались следы босых ног. Шаг широкий, носки вдавлены глубже пяток: скорее всего здесь человек поднялся и побежал.

— Босой, — сообщил я очевидное и предположил: — С пленных сапоги снимают.

Тяпушкин подобрался к нам на корточках и заглянул мне через плечо.

— Может, немец?

— Немец босиком не бегает.

— Значит наш, — заключил Слава и тут же произнёс: — Так это, может быть, его искали на том мотоцикле?

— Может быть, — согласился я. — Проехал по этим каплям и ничего не заметил.

Дацкевич поднял на меня глаза и чуть заметно кивнул.

Я подошёл к ефрейтору.

— Кузьма Антонович, мы с Игнатом Степановичем и Славой пройдём по следу. Вы пока остаётесь здесь, с отрядом.

Тот ничего не ответил, только кивнул. Ковалёв, не дожидаясь приказа, отошёл к самой опушке, откуда просёлок просматривался в обе стороны.

Мы двинулись по следам босых ног. Впереди шёл Дацкевич, я держался чуть сбоку, а Тяпушкин замыкал, держа оружие наготове.

Судя по следам, сначала шаг человека, что тут недавно прошел, был ровным и широким. Потом они стали заметно короче. Судя по всему, его начало шатать из стороны в сторону. На коре одной из сосен остался смазанный кровавый отпечаток ладони: здесь он хватался за ствол, чтобы не упасть. Чуть дальше песок был изрыт двумя ямками. Скорее всего: тут он упал на колени, посидел, но всё-таки поднялся и пошёл дальше.

С каждым нашим шагом пролитой крови на земле становилось всё больше.

Потом следы шагов кончились: идти человек больше не мог. Теперь по мху тянулась кровавая полоса, рваная, с остановками. Он полз, отдыхал и полз дальше. Полоса привела к густому можжевельнику на краю небольшой поляны.

Мы остановились и присмотрелись. Под кустом кто-то дышал.

Тяпушкин вскинул автомат, но я остановил его ладонью, осторожно обошёл куст сбоку и раздвинул колючие ветки.

Там на боку лежал красноармеец. Его гимнастёрка, без ремня, выгорела на плечах добела. Штанины до колен были в грязи и крови, босые ноги сбиты и облеплены песком и хвоей. Он был совсем молодой, чуть старше Ивана, в чьём теле я теперь жил.

Дышал парень часто и со свистом. Услышав треск под моей ногой, он вздрогнул и попытался отползти глубже под куст, но сил на это у него не хватило.

— Свои, — сразу сказал я, чтобы успокоить. — Свои, браток. Не бойся.

Парень смотрел на меня мутными глазами, перевёл взгляд на немецкий ПП у меня на плече, а потом на двустволку Дацкевича, стоящего за моей спиной. Слово дошло до него не сразу. Он разглядел звёздочку на пилотке Тяпушкина и только тогда перестал пытаться уползти.

Я присел рядом и аккуратно перевернул его, придерживая за плечо. Гимнастёрка на спине почернела от крови. Пуля вошла пониже лопатки и вышла спереди, под рёбрами.

«Не жилец, — понял я. — С таким и в госпитале не каждого вытаскивают. А до ближайшего хирурга — не один десяток километров».

— Слава, сходи за Машей, — сказал я, не оборачиваясь. — Только давай побыстрее. И пусть все сюда подтягиваются.

Тяпушкин исчез в соснах.

Девушка прибежала довольно быстро. Упала рядом на колени и распахнула сумку. Рванула зубами обёртку индивидуального пакета и сунула мне в ладонь белую подушечку.

— Прижимай сюда, — сказала она. — Крепче. Ещё крепче.

— Держи здесь, — сказала она и сунула мне в ладонь пакет. — Крепче. Ещё крепче.

Следом, отдуваясь, подоспел Гринькович. Жердь носилок он, видно, сдал кому-то на ходу.

— Приподними его, — велела Маша. — Вот так. Держи, чтобы не заваливался.