Лукин ждал своей очереди, стоя у ели, но вдруг медленно сполз по ней на землю и завалился на бок.

Маша упала рядом с ним на колени, оттянула ему одно веко, потом другое, приложила пальцы к шее и провела ладонью по затылку.

— Шишка. Большая. И с ней ему одна… Нет две… Ему по голове сильно били, — сказала она, не оборачиваясь. — Зрачки разные. Уложите его вон туда, в тень. И не трясите.

Лукина перенесли за ель. Маша то и дело оборачивалась к нему, трогала лоб, слушала пульс. В себя он пока не приходил.

— Мне бы хлеба ещё, — сказал Юдин, когда очередь дошла до него. — А так ничего не болит.

Маша вздохнула и сказала:

— Обратитесь к Славе Тяпушкину, он у нас продовольствием занимается, — и пошла дальше.

Зуброва она заставила задрать гимнастёрку и прощупала бок. Лейтенант зашипел сквозь зубы.

— Ребро треснуло, — сказала девушка. — Перетянуть надо, да бинтов у меня почти не осталось. И мне неоткуда их взять.

Я скинул с плеча вещмешок и достал немецкую аптечку и пакеты.

— Вот. В избе взяли.

Маша открыла крышку и перебрала бинты.

— Вот за это спасибо.

Она туго забинтовала лейтенанту грудь, и Зубров, одёрнув гимнастёрку, вернулся к носилкам. А Маша перевела взгляд на мою ногу.

— А ты чего хромаешь? Пойдём к Лукину, мне за ним приглядывать надо. Там и сапог снимешь.

За елью я присел на корень и с трудом стянул сапог. Голень распухла и налилась синевой. Маша прощупала её от колена вниз, а я смотрел в еловые лапы и терпел.

— Ушиб, — определила она. — Кость, похоже, цела. Наложу мокрый бинт. Холодное опухоль скорее снимет.

Она отошла к ручью намочить бинт, а я остался сидеть на корне. Сквозь нижние лапы ели мне были видны носилки и спина лейтенанта. Зубров сидел у изголовья, повернувшись ко мне спиной, и за ветками меня не видел.

— В каком звании этот боец? Неужели обычный красноармеец? — спросил он у Таранова, понизив голос.

— Это какой? — еле слышно прохрипел политрук.

— Тот который вам докладывал. Уж больно шустрый.

— Шустрый? Это Безбашев. Да, он красноармеец.

— Удивительно. Говорит правильно. Толковые вещи предлагает, а простой красноармеец?

— Не простой, а безбашенный, — ухмыльнулся Таранов и устало добавил: — Без него мы бы давно все пропали. Считай, что он мой заместитель.

Я невольно улыбнулся.

Маша вернулась и обмотала мне голень мокрым бинтом. Вроде бы стало легче. Обулся я еле-еле, в два приёма. Встал, попробовал наступить — больно, но идти можно.

Хоронили Серёгу уже в сумерках, под старой елью, подальше от ручья — место выбрал Дацкевич, чтобы весной не подтопило.

Немецкую лопатку, которую взял из коляски, Кузьма забрал у меня раньше, чем я успел её кому-нибудь отдать. Копал он с колен, рубя корни ребром лопатки, пока не выдохся.

Гринькович достал из нагрудного кармана Серёги красноармейскую книжку и, вслух прочитал его полные имя, фамилию, и отчество, которые до этого момента многие из нас не знали:

— Тонин Сергей Алексеевич.

Так звали того бойца. Гринькович записал её огрызком карандаша на обороте немецкого бланка. После чего передал карандаш мне, и я отметил на трофейной карте ельник у просёлка маленьким крестом.

Сидоренко выложил на холмике звезду из еловых веток. Носилки Таранова поднесли к самому краю, и политрук прохрипел, переводя дух после каждого слова:

— Спи спокойно… дорогой товарищ… Мы за тебя… отомстим!

Хоронить своих мне приходилось и в той жизни, но каждый раз давалось это очень не легко.

За деревьями впереди заблеяла коза. Дацкевич остановился и поднял ладонь. Я встал рядом, перенеся вес на здоровую ногу. Коза заблеяла снова — сердито и даже как-то требовательно, — а следом там же стукнуло ведро.

«Где коза, там люди, — подумал я. — А где люди, там еда».

Из ельника мы ушли на рассвете, оставив под старой елью два холмика. Ночью, не приходя в себя, умер Лукин — вероятно кровоизлияние в мозг после избиения. Маша ничего не смогла сделать.

Шли всё утро на восток, всё ещё надеясь где-нибудь свернуть к Осовцу, а ели в последний раз вчера вечером — по куску хлеба на брата.

— Хутор там был, — Игнат Степанович прислушался. — Кто живёт, не знаю.

Дальше он не двинулся: повернулся лицом к лесу, откуда мы пришли, и переложил двустволку на сгиб локтя. Кто-то должен был стеречь тропу на случай, если за нами шли, и егерь остался. А к хутору пошёл я — один и налегке, чтобы не светить весь отряд, пока не выясню обстановку.

Лес вскоре кончился. Я лёг под куст орешника на самой опушке и стал смотреть.

Изба, крытая почерневшей соломой стояла на пологом склоне. Рядом — сарай и огород. Ниже огорода луг уходил к реке, а за рекой лежала ровная низина без единого деревца — болото.

Шагах в пятидесяти от избы находилось второе подворье: дом без крыши, чёрные стропила и пустые окна. Было видно, что там никто не живёт. Уцелел один дощатый забор, вдоль которого по пояс вымахала крапива. Между двумя дворами, у самого этого забора, торчал колодезный журавль — колодец, выходит, у соседей был общий.

Во дворе кололи дрова. Старик в выцветшей рубахе навыпуск ставил на колоду чурбак и без спешки раскалывал его с одного удара. У дровяника белобрысый мальчишка лет десяти складывал поленья.

Мальчишка заметил меня первым и шмыгнул деду за спину. Топор старик опускать не стал — держал у бедра, лезвием вниз.

— Свои, отец. Красноармейцы.

— Свои вчера прошли, а немцы сегодня. Утром были.

— И ушли?

— Да.

— А вас тут есть кто?

— Нет. Мы вдвоём живём. Я и вот внучёк — Сашка.

— Нам бы поесть и отдохнуть чуток. Раненый у нас на носилках, голова пробита.

Старик помолчал. А потом, наконец, проговорил:

— В двадцатом я с красными на Варшаву ходил, так что вы для меня не чужие — помогу. Приходите, только тихо.

Что бывает с теми, кто прячет красноармейцев, этот дед понимал не хуже меня. Но ещё неделю назад он жил при советской власти.

Топор вошёл в колоду.

— До вечера побудете. Потом уйдёте. Уговор?

— Уговор! Спасибо, отец. Как звать-то тебя?

— Прокоп Савельевич.

Я вернулся к опушке и сообщил что нам дали добро. Первыми из леса вынесли носилки.

В избу хозяин нас не пустил.

— Окна на дорогу, — объяснил он. — Ступайте в сарай.

Спорить не стали. Бойцы опускались в сено там же, где останавливались, и вставать больше не собирались. Носилки Таранова поставили у самой двери, в тени — держать политрука в духоте Маша не хотела.

Внук Прокопа Савельевича, Сашка, принёс от избы чугунок, обхватив его тряпками, и опустил на землю. Хозяин шёл следом с караваем под мышкой и крынкой в руке. Картошка в мундире, хлеб, молоко. Тяпушкин подобрался к чугунку раньше всех, выхватил картофелину, охнул, перекинул из ладони в ладонь и, не став чистить, откусил вместе с кожурой. Соль он брал из тряпицы щепотью и сыпал сверху, как сахар на пирог.

Юдин забился в угол и ел там один, низко склонившись, спиной ко всем — будто отгораживался. Доел, долго вытирал пальцы о сено, а потом заговорил — глухо, ни на кого не глядя:

— Куда мы идём? Всё равно конец… Жрать нечего, наших нету. Я так не хочу.

В сарае стало тихо. Прокоп Савельевич поднялся, не торопясь подошёл к чугунку, выловил две картофелины и молча положил ему на колено.

— Ешь, раз нечего.

Тот посмотрел на картошку, потом на деда — взял и стал есть.

После приёма пищи расставили посты охранения и стали отдыхать.

Всё было тихо и спокойно.

Но так продолжалось только до вечера, когда со стороны луга, пригибаясь, прибежал Кузьма, была его очередь дежурить. Добежал до избы, упёрся руками в колени и выдохнул:

— Немцы идут. Пешком… От реки. С собакой.

— Сколько? — Спросил Таранов.

— Собака одна.

— Да не собак, а немцев⁈

— Вроде четверо… Без собаки. А с собакой, стало быть, пятеро.