Тяпушкин тоже поглядел на часового и хмыкнул, качая головой:

— Ну ты, Ванюша и дал…

Для Славы, у которого на всё находилась прибаутка, это было почти молчание.

Я выключил фонарик, сунул его в карман и сказал:

— Переходим. Пока остальная немчура спит.

Возражений не последовало. Носилки подхватили спереди Гринькович с Серёгой. Сзади взялся было Терентий, но подошёл Кузьма, молча забрал у него жерди и встал на его место. Никто его об этом не просил, но он включился в общее дело сам. И это было добрым знаком.

Серёга, проходя мимо будки, отвернулся от приоткрытой двери. Потом перехватил жердь одной рукой, оглянулся, решил, что никто не видит, и мелко, у самого пояса, перекрестился.

Когда носилки поравнялись со мной, Таранов открыл глаза и посмотрел мимо меня, на будку. Губы у политрука шевельнулись.

— Иван…

Больше у него сказать ничего не вышло. Я кивнул ему, и носилки проплыли мимо.

На посту остались мы с Дацкевичем и Тяпушкиным.

Тяпушкин попросил у меня фонарик и первым шагнул в будку. Не прошло и пары секунд, как он вышел оттуда с мешком в руках, постоял у двери, ничего не говоря, глубоко вдохнул и только потом развязал находку. В мешке оказался хлеб. Слава понюхал буханку и расцвёл.

— Ну вот, а говорили, немец жадный.

— Потом, — сказал я, видя, как он примеривается к горбушке. — Сначала уйдём.

— Да я ж только понюхать.

— Нанюхаешься на том берегу.

Пулемёт Тяпушкин обошёл кругом и погладил по кожуху, как кошку.

— Пулемёт — вещь!

— Вещь, — согласился я. — Только как я и говорил в лесу, вещь эта — тяжёлая. А впереди болота, и носилки на руках.

— Гать двоих с пулемётом не держит, — добавил Дацкевич.

Я вынул из пулемёта затвор и бросил в Шумилку.

Из будки Тяпушкин вынес подсумки и патроны в картонных пачках.

— К нашим винтовкам подойдут?

— К трофейным карабинам подойдут. Так что — бери.

Гранаты я нашёл в ящике под нарами и не глядя сунул за ремень три штуки: граната в хозяйстве лишней не бывает. Дацкевич, ни о чём не спрашивая, стянул с нар одеяло и сунул под мышку. Кому оно, объяснять не требовалось: Сидоренко с вечера бил озноб.

Документы я собрал в вещмешок, как было заведено у нас с первого дня.

— Опять макулатура, — проворчал Тяпушкин и с тоской посмотрел на котелок, висевший на гвозде. Но его не взял, а вместо этого собрал все фляги.

Часовых что лежали на мосту перетащили в будку и хорошенько притворили дверь.

С одного из часовых Дашкевич снял каску, сбежал к воде, зачерпнул и полил доски там, где были пятна крови.

Конечно, при свете это всё будет заметно, но мы все надеялись, что к тому времени наш отряд уже будет отсюда далеко.

Вскоре нагнали своих и прошли через камыш, после которого начиналась гать. Хворост и жерди, уложенные когда-то под воду, давно ушли под неё и заросли. Егерь шёл первым и сперва нащупывал гать ногой, а уже потом переносил вес. Мы шли за ним цепочкой, след в след. Я двигался замыкающим. Вода была по колено, местами по пояс. В таких местах носилки приходилось поднимать на плечи и со стороны казалось, что Таранов плывёт над топью, глядя в небо.

Горящие костры остались слева от нас. Однажды оттуда донеслось лошадиное ржание. Наша цепочка сбилась с шага. Постояли, послушали. У костров было тихо, и мы продолжил путь.

Мост был уже далеко позади, когда оттуда донёсся еле-еле слышимый треск мотоцикла. Какое-то время ничего не происходило. А потом оттуда взлетела ракета. Белый свет повис над камышом и медленно пополз вниз.

— Нашли, — констатировал очевидное Дацкевич.

— Нашли, — согласился Тяпушкин. — Наверное, кто-то часовых не заметил на посту и решил в будку заглянуть. Вот и заглянул…

— Это рано или поздно должно было случиться, — сказал я. — Но нам по большому счёту уже всё равно. Наших следов они не найдут, сколько бы не искали. Так что по тому поводу беспокоится нечего. Пусть ищут.

Но говорил я это в общем-то в пустоту. Всё равно, как бы там не происходило, мы не могли ускориться. По гати быстрее не пойдёшь, как ни торопись. А потому, никто шагу не прибавил.

Небо впереди понемногу посерело. Значит, шли мы на восток, как егерь и обещал. Вскоре под ногами кончилась вода, потом топь, и началась твёрдая земля с березняком.

Дацкевич остановился.

— Может, привал? — тут же предложил Тяпушкин.

И все посмотрели на меня.

Командира я из себя корчить не собирался, а потому произнёс:

— Если никто не против, то давайте отдохнём. Немцы не сразу поймут, как и куда мы ушли, а если и поймут, то уж сразу точно в трясину не полезут. Так что я тоже предлагаю отдых, — а потом покосился на Кузьму и добавил: — Если товарищ ефрейтор не против.

Тот против не был, что и подтвердил, опуская носилки:

— Отряд, привал.

И эта команда была одной из самых желанных в это не простое время.

— Жрут, гады, — Тяпушкин хлопнул себя по шее и глянул на ладонь. — Фрицы не доели, так эти доедят.

Комаров было немного, но они были. И все они (по словам Славы) слетелись на него. На остальных же эта напасть распространялась существенно меньше.

— Вас вообще не едят, а меня жрут с потрохами, — сетовал тот, беспрерывно осеняя себя шлепками.

Мы ему сочувствовали, но не очень сильно, потому что на сильное сочувствие сил уже ни у кого не было.

От березняка, где нас застал рассвет, Дацкевич вёл отряд краем болот. Шли с гривы на гриву, от одного сухого места к другому, а где сухого не было, прыгали по кочкам. Носилки переходили из рук в руки так часто, что никто уже не помнил, чья очередь. К полудню болото отступило влево, за полосу ольшаника, под ногами зашуршал песок, и вновь начался сосновый бор.

Здесь егерь и остановился.

— Привал, — сказал он и первым сел под сосну.

Костра, разумеется, не разводили. Тяпушкин развязал мешок взятый на посту и стал делить хлеб. Отрезал по куску и раздавал каждому. Еда была простой, но это было хоть что-то. Таранова пришлось кормить. Как, собственно, и Сидоренко, который лежал под трофейным одеялом, натянув его до подбородка. В бору было душно, но Петю знобило, и он всё кутался и кутался. Маша сидела рядом, трогала ему лоб, поила из немецкой фляги, по глотку и протягивала ему маленькие кусочки хлеба, который она разломила.

Караул выставил Кузьма. Поднялся, тронул Ковалёва за плечо и показал ему туда, где за соснами, по словам Дацкевича, шёл просёлок. Терентия отправил в другую сторону, к болоту.

«Правильно, — отметил я. — Оттуда никто не придёт. А раскашляется — так хоть подальше от дороги».

Вмешиваться я не стал. Ефрейтор был у нас старшим по званию, и то, что он начал этим званием пользоваться, меня только радовало.

Сон накатывал на всех без спроса. Кто-то клевал носом, привалившись к дереву, вздрагивал от комариного писка у самого уха и снова клевал. Спать никто не собирался, но противится сну было тяжело.

Чтобы хоть как-то этому противостоять каждый занимался своим делом, кто-то копался в вещмешках, кто-то приводил свою форму в порядок, я собрался почистить своё вновь приобретённое трофейное оружие, а вот Тяпушкин тем временем стянул сапог и мял его в руках.

— Ссохлись, — пожаловался он. — После болота. И самое интересное, только вчера — сидели как влитые, сегодня жмут заразы и всё тут. Хоть разувайся и босиком иди. Ну, или я уже и не знаю, что делать…

Договорить ему не дали. Ковалёв у крайних сосен поднял руку, и спор оборвался на полуслове.

— Тихо!

Со стороны просёлка донёсся треск мотора. Сперва далеко, потом ближе. Люди легли кто где сидел.

Я перекатился за сосну и положил МП-40 стволом к дороге.

Мотоцикл прошёл за деревьями, не прибавляя хода, и стал удаляться. Когда он стих совсем, Ковалёв, пригибаясь, вернулся к нам.

— Двое, — доложил он. — Ехали тихо, да по сторонам глядели.

«Ищут, — отметил я. — Только вопрос: нас? Или кого-то ещё?»