— Один? — удивился тот.

— Да. Лучше одному. Двоих могут заметить.

Лейтенант нахмурился, посмотрел на меня тяжёлым взглядом, а потом кивнул и дал команду отряду:

— Лапина, Сидоренко, Клишевский — остаётесь здесь, сзади. Будете нашим резервом. Остальные — тихо цепью к кромке, напротив немцев. Огонь — по взрыву гранаты. Гринькович, Тяпушкин — по пулемёту на пригорке. Ветлугин, ты с двумя, по-другому. Гусев, ты правее всех.

Сидоренко шагнул было к лейтенанту, но Маша поймала его за здоровую руку.

— Куда? Ты и карабин-то одной рукой не удержишь.

Петя постоял, потом снял карабин с плеча и протянул мне.

— Возьми хоть ты. Мне всё одно тут сидеть.

— Оставь, — ответил я. — Мне там вблизи работать, с пистолетом сподручнее. А вам тут, может, ещё пригодится отбиваться, если что…

Я развязал вещмешок, достал оттуда гранаты, засунул их за ремень и отдал его санинструктору.

— Маш, посторожи. Пусть у тебя полежит.

Она взяла его обеими руками и прижала к себе.

— Я сберегу. Но ты приди за ним. Слышишь? Сам приди!

— А куда я денусь?

Я пробирался влево тростником, пока он не начал редеть. Здесь берег подходил к самой воде низким подмытым обрывчиком, и над ним свисал ивняк. Сошёл в воду по пояс и двинулся под ветками, вдоль самого обрыва. Шёл я медленно, сперва нащупывая дно ногой.

На полпути немец с биноклем повёл им вдоль берега, в мою сторону. Я присел, и вода дошла до подбородка.

Наконец я оказался сбоку от левого края засады. Сквозь последние ветки ивняка было видно бревно и двоих за ним. Пулемётчик лежал, положив щёку на приклад, второй номер сидел рядом и щурился на болото. До них было шагов двадцать. Снайпер был ближе, на бугре, прямо надо мной.

Никто из них не оборачивался. Все глядели в другую сторону.

«Как тогда, в лесу, — вспомнил я тот недавний бой. — С той лишь разницей, что там я бил немцам в спину, пока работал их пулемёт, и за его грохотом моих выстрелов никто не слышал. А здесь выстрел по снайперу прикроет граната».

Выбрался из воды под самый бугор, сунул пистолет за ремень и вытянул «колотушку». Но не всё было так просто — колпачок на ручке не откручивался. Резьбу забило илом, и мокрые пальцы соскальзывали с металла. Я вцепился в него зубами и провернул. Во рту заскрипел песок.

Сплюнул и дёрнул шнур. Внутри зашипело, и я сразу же бросил гранату за бревно, после чего выдернул из-за ремня пистолет и навёл на снайпера.

Палец лёг на спуск, но я ждал.

За бревном что-то стукнуло. Второй номер расчёта обернулся, увидел гранату, и начал было выкрикивать:

— Grana…

Но закончить не успел. Рвануло. И в тот же миг я выстрелил.

Из-за бревна взлетели комья земли, и больше оттуда никто не поднялся.

Снайпер же получив своё тоже затих ткнувшись лицом в приклад. В его сторону никто из немцев даже не глянул: все уставились на дым там, где только что был пулемёт.

«Ждали гостей — дождались», — отметил я.

И в этот момент тишина окончательно исчезла, потому что из тростника ударил отряд. Застучали МП-40 Гриньковича и Тяпушкина, хлопнули винтовки остальных красноармейцев. Где-то правее, ровно и с паузами, как на стрельбище, бил Дацкевич. Немцы на гряде заметались: одни вскакивали и тут же падали, другие палили в сторону болота наугад.

Пользуясь всеобщей неразберихой я пригибаясь забежал на бугор, припадая на больную ногу. Снайпер лежал ничком. Он был совсем молодой, и вокруг правого глаза у него краснел круг от прицела. Винтовку я выдернул у него из-под руки, подсумок отстегнул с ремня и повесил себе на шею.

Ближние к этой позиции немцы стали оборачиваться в мою сторону. Один заметил меня, показал рукой и что-то закричал. Я вырвал из-за ремня вторую гранату. Колпачок на ней пошёл легко. Дёрнул шнур и швырнул её прямо в кусты.

Снова рвануло, и крик оборвался.

Теперь немцы оказались между двух огней.

Я упал на землю и переполз туда, где лежал снайпер. Место он выбрал хорошее: бугор поднимался над водой, и вся гряда открывалась передо мной, как на ладони.

Забрал его карабин, который был той же моделью что и у всей их пехоты, только с оптикой на кронштейне. В прицеле стояла бурая муть: стекло забрызгало землёй. Поплевал на палец и протёр его. Муть разошлась, и в круге появился силуэт немецкого солдата, увеличенный в несколько раз. Он полз ко мне по склону с винтовкой в руке. Разумеется, мне это сразу не понравилось и я нажал на спуск, после чего тот дёрнулся и поник.

Следующий, от моего выстрела, успел спрятаться за ствол. Третьего я снял на бегу.

После этого противники меня заметили. Пули защёлкали по берёзе надо мной, и на спину посыпалась кора и щепки. Я сполз на шаг ниже и снова приник к прицелу и сразу навёлся на пулемёт на пригорке который начал бить по нашим. Стрелял он длинными очередями, над самой водой, и тростник валился под ним, срезанный, как косой. Со своей позиции по пулемётчику я работать не мог. Повёл прицелом туда, куда он стрелял.

Там поднялся Ветлугин. Рыжий лежал у его ног и держался за бедро, и сержант, ухватив его под мышки, потащил назад, пятясь и пригибаясь. Пулемёт перенёс огонь и прошёлся очередью прямо по ним.

Ветлугин упал.

Я чертыхнулся и, невзирая на то, что по мне вели огонь стал ползти вверх.

И в конечном итоге я сумел добраться до места, откуда была видна пулемётная точка. Пулемётчик лежал за кустом на самом гребне, приникнув к прикладу, и каска у него торчала над травой ровно настолько, насколько было нужно. Я набрал воздуха, задержал дыхание, успокаиваясь, досчитал до трёх и выстрелил.

Карабин толкнул меня в плечо. Пулемёт на пригорке смолк.

Несколько секунд оттуда никто не стрелял. Потом к пулемёту метнулся другой немец, отпихнул убитого в сторону и лёг на его место.

Я передёрнул затвор, поймал в прицел его каску и снова выстрелил. Второй пулемётчик ткнулся лицом в траву рядом с первым, и пулемёт замолчал.

Из тростника наши ударили дружнее.

Я же нашёл новую цель — немец прятался за деревом. Но выстрелить мне была не судьба — затвор дёрнулся вхолостую, что означало: патроны кончились.

Полез в подсумок за обоймой. Пальцы были мокрые, и она выскользнула в траву.

Когда я поднял голову, немец с биноклем стоял на пригорке за пулемётом и показывал рукой прямо на мой бугор. Момент был удачный, но выстрелить в него мне было нечем.

Тут, за пригорком что-то глухо хлопнуло.

«Миномёт?» — пронеслась мысль в голове.

Оказалось, что тот стоял, за гребнем, поэтому мне его вначале видно не было.

Мина прошла надо мной и рванула в воде, у края тростника.

«Перелёт».

Следующая легла на склоне впереди, и меня осыпало землёй.

«Недолёт».

А потом пришло осознание:

«Вилка! Значит следующая моя».

Я перехватил карабин и начал скатываться с бугра к воде. И тут рвануло — мину я не услышал, только почувствовал, как меня подбросило и швырнуло на крайнюю берёзу.

Голова ударилась о ствол. Скула, которую мне разбили ещё у реки в первый день, вспыхнула болью так, будто по ней снова приложили прикладом. Небо качнулось и затряслось.

Я лежал на спине и не мог понять, где у меня руки. Звуки стрельбы доносились приглушённо и откуда-то издалека, словно звучали за невидимой стенкой.

Потом кто-то схватил меня за ворот и потащил по траве, потом по мелководью.

Небо не переставало кружиться, и я закрыл глаза, чтобы этого не видеть.

А затем в лицо плеснула вода, и я увидел, что надо мной склонился Тяпушкин, лицо которого было всё в грязи. Судя по всему, он пробрался ко мне вдоль берега, пользуясь тем, что на левом краю живых немцев больше не было.

Слава тряс меня за плечо и что-то кричал, широко разевая рот, но я его толком не слышал.

Тухлая на вкус вода подступала к самой щеке и затекала в угол рта. Тяпушкин волок меня за ворот, пятясь, и под конец затащил туда, где берег нависал над болотом. Половодье за много лет вымыло из-под берёз землю, и корни козырьком висели над песком. Под этим козырьком он меня и уложил.