Я отплевался, перевалился на бок и мотнул головой. О чём тут же пожалел. Она загудела, как пустой котёл, по которому приложили поварёшкой. Но это дало неожиданный эффект — стали возвращаться звуки.
Карабин обнаружился рядом, прикладом в воде. Как оказалось, Слава прихватил и его. Подтянул оружие к себе, вытряхнул из ствола ряску с водой и глянул на трубку прицела. Стекло уцелело. Прежняя обойма осталась в траве на бугре, и я загнал в магазин новую, из подсумка снайпера. За ремнём нащупал гранату — последнюю из тех, что взял с собой.
Бой всё ещё шёл, причём было слышно, что пулемёт на пригорке снова бьёт. Двоих пулемётчиков я снял, но саму «машинку» не уничтожил и место погибших, вероятно, кто-то занял. Кроме этого, воздух был наполнен и другими звуками. И тут я имею в виду не ручное огнестрельное оружие, а миномёт. За пригорком через равные промежутки времени глухо бухало. Мины рвались то в тростнике, где стоял отряд, то на позиции, откуда я ранее стрелял. Одна легла у самой воды, и с козырька на нас посыпалась земля.
«Мало того, что пулемётная точка ожила, — подумал я, — так ещё и миномётчики нащупали наших. А лечь и укрыться им там некуда и негде, кругом вода».
Тяпушкин нагнулся к самому моему лицу. Кричал он во всю глотку, потому что иначе за разрывами было не услышать:
— Ты ранен! Давай к Маше, доведу!
— Нет, — ответил я, качая головой. — Миномёт там всех наших вскоре накроет. Его надо немедленно подавить! Так что я к нему.
— Тогда вместе!
— Нет, Слава. Вдвоём заметят.
— Тогда я отсюда буду стрелять…
— Тоже — нет! Один здесь останешься — весь огонь на себя соберёшь, тут тебя и положат. Так что дождись, пока я подавлю миномёт, и двигай к нашим — бей оттуда. — Я хлопнул его по плечу. — Спасибо, что вытащил. Не прощаемся!
Слава открыл было рот, потом посмотрел на меня и кивнул:
— Хорошо, — а потом, улыбнувшись, добавил: — Будет исполнено, товарищ командир!
Я кивнул и направился на ликвидацию.
Вдоль воды к пригорку было не подойти. Обходить надо было лесом, со спины. Поэтому пополз в другую сторону, подальше от бугра, где ранее находился.
За последними кустами ивняка выбрался наверх и ушёл в лес, подальше от гряды. Переходя на бег, оттуда большим крюком повернул назад, к пригорку.
Но долго бежать не получилось.
Земля под ногами поплыла. Перед глазами поползли красные круги, и я упал. Но сознания не потерял. Просто лежал и ждал, пока всё вокруг перестанет качаться.
За пригорком в очередной раз бухнуло. Потом ещё и ещё. Куда летели эти мины, я знал, а сделать ничего не мог.
«Вставай, — сказал я себе. — Потом отдыхать будем».
С усилием поднялся на колени и подождал. Круги немного потускнели, а деревья вернулись на своё место.
«Значит, можно продолжать», — подавляя боль по всему телу, процедил сквозь зубы я, поднялся и побежал дальше.
Вскоре между стволами показалась лесная дорога, и я упал на траву. Но не потому, что мне было плохо, а потому, что заметил на дороге немецкий грузовик с брезентовым верхом. Шофёр сидел в кабине, выставив локоть в окно. От грузовика к гряде шёл солдат с жестяным ящиком на плече. Шёл он, сгорбившись, карабин болтался у него за спиной, а из-под каски по шее тёк пот.
«Мины носит, зараза, — понял я. — Значит, отсюда миномёт и кормится».
Снять его ножом было проще простого. Только прямо сейчас нельзя было этого делать — ящик грохнет о землю, а шофёр находится недалеко и очень вероятно услышит шум.
Впрочем, и спешить было некуда: немец шёл как раз туда же, куда мне было и надо — к миномёту.
«Вот и отлично! Сам дорогу покажет».
Двинулся за ним кустами. Проходя под берёзой, немец перехватил ящик поудобнее и выругался:
— Verdammte Hitze!
«Проклятая жара», — автоматически перевёл я про себя.
И, нужно сказать, в этом вопросе я был с ним согласен — жара действительно донимала.
Тем временем враг обогнул пригорок и спустился в ложбинку.
Следуя за ним, я лёг за последним кустом.
Миномёт стоял на плите, вдавленной в дёрн. Это был лёгкий ротный миномёт: ствол человеку по пояс. Вокруг жестяные ящики с откинутыми крышками. Расчёт работал без суеты: один подавал, другой опускал мины в трубу и отворачивался перед хлопком. Болота отсюда видно не было, его закрывал пригорок. Но его видел наблюдатель — немец с биноклем, до которого у меня при прошлой атаке руки не дошли. Он стоял на самой макушке, возле пулемёта, и, не отрываясь от бинокля, кричал вниз:
— Näher! Noch näher!
«Ближе. Ещё ближе».
Ближе было уже некуда. Ещё мина-другая, и они легли бы прямо на наших.
Немец с ящиком сгрузил свою ношу у плиты и вытер лицо рукавом. Теперь все трое были в одном месте.
Гранату я трогать не стал: миномёт был нужен мне целым. Достал пистолет, упёр руку в корень и выстрелил три раза, переводя ствол с одного на другого. В момент стрельбы над болотом гремело так, что моих выстрелов никто не услышал. Все трое легли после первых пуль.
И всё было бы более чем нормально, но немец с биноклем, стоявший прямо над ложбинкой, каким-то чудом выстрелы услышал и обернулся.
Время замедлилось…
Бросив в траву пистолет, я вскинул карабин. Немец увидел это, и рука его потянулась к кобуре. Но дотянуться до оружия он не успел. Мой карабин толкнул меня в плечо, и наблюдатель упал мешком на «гостеприимную» землю, куда его, и таких как он, совсем не звали.
Увидев это, лежавший рядом пулемётчик отпустил приклад и схватился за винтовку, что была рядом. Я передёрнул затвор, быстро прицелился и выстрелил ещё раз.
Очередной пулемётчик отправился за своими камрадами на новое и последнее место пребывания — в ад.
Отметив, что больше никто к пулемёту интереса не проявляет, осмотрелся. Солдаты противника продолжали вести оружейный огонь в сторону болота, наши отвечали.
А потом взгляд зацепился за оставшийся стоять без дела немецкий миномёт с полным ящиком мин.
«Непорядок», — отметил я.
Подобрал пистолет, сунул за ремень и скатился в ложбинку.
Взялся за ствол. Но железо всё ещё оставалось горячим после предыдущих выстрелов и ладонь обожгло. Отдёрнул руку, натянул на неё рукав и развернул миномёт туда, где вдоль гряды под берёзами лежала немецкая цепь, после чего поставил высоту на глаз, покрутив маховичок. Ничего хитрого в этом не было, а если кто из наших после боя поинтересуется, где это я так наловчился, то придумывать ничего не буду, а скажу самую настоящую ложь — в ОСОАВИАХИМе. Ведь, по моим словам, в той организации, если, конечно, полностью отбросив здравый смысл, мне верить, учили вообще всему.
Сунул мину в ствол хвостом вниз и нажал на спуск сбоку. Миномёт хлопнул и толкнулся в плиту. В лицо дохнуло кислым дымом.
Мина ушла за гребень гряды и рванула где-то в лесу, никого не задев. Подкрутил маховичок, ствол встал круче.
Следующая легла среди берёз, прямо в немецкую цепь. Берёза у разрыва вздрогнула всем стволом, и её верхушка, срезанная осколками, медленно повалилась вниз. Из-под веток выскочил немец без каски и побежал вдоль гряды, не разбирая дороги.
Дальше я стрелял без перерыва, доворачивая ствол то левее, то правее, и мины ложились под деревьями одна за другой. Плита под коленом прыгала, от дыма слезились глаза. Первый ящик довольно быстро опустел. Крышку следующего заело, и защёлку я сбил прикладом.
На гряде кричали во весь голос, и даже одним ухом я разобрал:
— Kurz! Kurz!
«Недолёт». Под берёзами вскочил один и замахал руками в сторону пригорка: своих, мол, бьёте.
«Извините, — подумал я. — Наводчик у вас сегодня новый — необученный. Ну, ничего, обучится. Ещё ж ящик есть».
И я продолжил огонь, пока мины не закончились.
Цепь, уже давно поняв, что что-то пошло не так, рассыпалась. Одни бросились вверх, за гребень, к лесу, другие покатились по склону к воде, где их встретили наши МП-40 из тростника.
Невысокий унтер в кепи, взявший на себя командование, попытался обуздать панику. Он стоял за берёзой и, высунув руку, показывал ей в мою сторону, крича:
