— Da! In der Mulde!

«Там, в ложбинке».

В мою сторону засвистели пули. И более десятка человек бросились окружать мою позицию. Отстрелив двух солдат и прижав противника к земле, понял, что пора отсюда сваливать, тем более что мины подходили к концу. Только оставлять сам миномёт противнику было нельзя: стрелять из него на глаз умел не я один, и вскоре тут обязательно нашёлся бы новый наводчик.

Снова обмотал руку рукавом, ухватил за ствол и поволок тяжёлое во всех смыслах вооружение, вместе с плитой вниз, через кусты, к воде. Железо цеплялось за каждый корень и траву, над головой посвистывало, а на плечи сыпались листья.

Добравшись до болота, съехал на спине в воду, таща миномёт за собой. Сразу утопить его не удалось — вода по колено, а под илом песок. Пришлось вдавить плиту боком в ил и налечь всем телом, пока тот не ушёл в муть целиком. Чтобы замаскировать место, сверху навалил мусора с ветками и пару охапок тростника.

«Нечего немцам оставлять такое оружие, — думал я, по привычке отряхивая ладони. — Ящики с оставшимися минами пусть себе лежат в ложбинке — без ствола ими разве что гвозди забивать можно».

Я пошёл тростником по колено в воде, пригибаясь и держась подальше от кромки, потому что у воды лежали немцы, скатившиеся с гряды. Идти было опасно, потому что те то ли от испуга, то ли оттого, что потеряли командование, палили во все стороны наугад.

Рассмотрев наших, дал знать, что это я.

Зубров стоял на одном колене в воде, с МП-40 в руках. Увидел меня и опустил ствол.

— Живой?

— Живой. А у вас?

— Ветлугина убило. Остальные живы, только раненых много. Всё мины проклятые! Думали нам конец, когда миномёт заработал. А он пострелял и замолчал. А потом по своим начал бить… — он хитро прищурился и спросил: — Это ты?

Я доложил, как дело было, после чего произнёс:

— Немцы разбежались, но их ещё человек двадцать. Они скоро опомнятся и начнут перегруппировку. И кстати, там за гребнем у них лесная дорога и грузовик.

— Тогда уходим вновь в болото, пока не опомнились, — сказал Зубров. — Уйти через лес от них мы не сможем — не оторвёмся. — Он повернулся к егерю. — Куда пойдём, Игнат Степанович?

Дацкевич показал на тростник левее нас. Над ним, недалеко, торчали верхушки берёз.

— Туда, — он повернулся ко мне. — Ты, Ваня, сам утром говорил: где берёзы растут, там земля твёрже. Значит, там островок. Утром мы мимо него прошли, но в тумане не разглядели.

— Погодите, — сказал я. — Немцы сейчас соберутся и пойдут искать. И искать будут по следам в тростнике. Значит, надо подсунуть им другой след, поярче, чтобы точно заметили.

— Что ты предлагаешь? — спросил Зубров.

— Товарищ лейтенант, надо показать им не куда мы ушли, а куда якобы направились. Поставим вешки свежие, ободранные, чтобы белели. И пусть по ним и идут в самую топь.

Егерь кивнул на болото, туда, откуда мы пришли:

— Правильно говорит. Их надо туда отправить, где мох проседал, когда я вас сюда вёл. Там трясина. Вешки поставим прямо на неё.

— Делайте, — сказал Зубров. — Только кто нас тогда на островок поведёт?

— Мельников, — ответил егерь. — Он сапёр, землю щупать умеет. Я ему покажу, куда держать.

Лейтенант подозвал Мельникова и показал ему на берёзы.

— Веди прямо на них.

Егерь кивнул и добавил:

— Не спеша — с кочки на кочку. И каждую кочку сперва хорошенько пробуй шестом.

Мельников кивнул, а Зубров повернулся к Гусеву.

— Останешься у кромки, прикроешь. И ты с ним, — кивнул он молчаливому с перевязанной ладонью. — Зря не палите, чтобы себя не выдать. Сунутся немцы в воду — тогда бейте. Уходите, когда унесут всех раненых.

Гусев кивнул и, подволакивая ногу, пошёл к кромке тростника. Молчаливый посмотрел туда, где у берега остался лежать сержант, и пошёл следом.

Я тем временем поймал за рукав Тяпушкина.

— Слава, твоя граната с пляжа цела?

— Цела. Берёг.

— Давай сюда. И ты, Кузьма Антонович, обмотку размотай.

Ефрейтор удивился, но спрашивать не стал и принялся разматывать.

Мельников взял шест и пошёл первым. Шёл он медленно, а на кочках надламывал ветки кустов и оставлял их висеть, чтобы идущие следом не сбились с дороги. Тех, кто не мог идти сам, понесли по двое. Зубров ковылял следом, опираясь на палку.

Ветки мы наломали с чахлых берёзок, торчавших на кочках, и ободрали с них кору. Белые прутья было видно издалека.

У примятого тростника, где стоял отряд, было уже пусто: последних раненых унесли, и Гусев с молчаливым ушли следом за ними. Оттуда мы и повели строчку по кочкам, назад, к тому месту, где мох проседал. Вешки ставили ровно, одну за другой, будто размечали дорогу для своих.

Последние надо было поставить на саму трясину. Но ступать туда было нельзя — опасно. Дацкевич размахнулся и кинул вешку, как острогу. Она легла на мох плашмя.

— Ещё давай, — сказал он.

Я глянул в прицел на гребень. Немцы во главе с унтером уже спускались к воде.

— Не успеем, — сказал я.

— Пригнись, увидят.

Егерь опустился на колено и кинул последнюю вешку, не целясь. Она вошла в мох посреди трясины и встала торчком.

Мы отползли в сторону и легли за кочкой, поросшей голубикой. Отсюда строчка была видна вся.

— Успели? — спросил я.

— Сейчас увидим.

Немцы вышли к примятому тростнику и сразу заметили белые вешки. Свежие прутья их не смутили: по ним выходило, что русские уходили и метили за собой дорогу. Их командир махнул рукой, и цепочка пошла по кочкам, от вешки к вешке.

Сам унтер шёл первым. У трясины он шагнул к последней вешке, и мох под его сапогом прогнулся. Он сделал ещё шаг, и нога ушла вниз, а следом и вторая. Немец дёрнулся и ухватился за прут, но тот легко вышел из мха и остался у него в руке. Держаться ему было больше не за что. Двое кинулись к нему, схватили за руки, и трясина забрала их тоже.

Я выстрелил по тем, кто остался на кочках, потом ещё раз. Немцы попадали и стали бить наугад в нашу сторону.

А потом уцелевшие поднялись и побежали назад, к берегу, уже не разбирая, куда ступают.

Я посмотрел на Дацкевича. Егерь лежал, отвернувшись от того места, и смотрел куда-то в небо. Что он там видел, я допытываться не стал.

Когда всё стихло, он спросил:

— Идём?

Я поднялся. Но перед тем, как уйти, я ещё раз приник к прицелу. Сейчас солдаты противника выбрались на склон и лезли вверх, к гребню, очевидно собираясь оклематься от такой весёлой, но скорой прогулки. Двоих вели, подхватив под мышки, ещё одного несли на плащ-палатке. Командиров офицерского ранга, благодаря моим стараниям, у них не осталось, и снова соваться в болото охотников пока не находилось. Вскоре последний фриц перевалил через гребень, и берег опустел.

К островку мы пошли по вешкам Мельникова, но сперва в самом начале этой тропы я поставил растяжку с помощью обмотки Кузьмы.

— Кто найдёт нашу тропу, первым же шагом даст нам знать, — устало улыбнулся я и мы двинулись догонять наших.

На полпути мы нагнали Гусева с молчаливым. Те ковыляли позади всех, опираясь на палки, и то и дело оглядывались на берег. Чуть дальше Бабкин с Кузьмой волокли под руки Ковалёва: тот был вновь ранен. На этот раз в ногу, и наступить на неё он не мог. Я подставил ему плечо, и дальше мы потащили его втроём.

Маленький островок прятался за стеной тростника. На крошечном клочке суши было тесно, и все буквально столпились.

Маша подняла голову, увидела меня, и у неё вырвалось:

— Пришёл… — А потом руки у неё опустились. — Ваня, я не знаю, что делать. Перевязывать нечем. Посмотри, они же все…

Договорить она не смогла, закрыв глаза.

Лейтенант лежал под крайней берёзой.

— Вернулся? — спросил Зубров. — Ранение есть?

— Нет. Только оглох немного, на левое ухо.

Услышав это, девушка открыла глаза и взяла меня за подбородок, повернув лицом к солнцу.

— Следи за пальцем.

Палец поплыл вправо, потом влево, а за ним потянулись красные круги. Она что-то сказала, но так как сказала слева, я не услышал ни слова, пока не повернул к ней голову.