Зубров вышел из сарая, на ходу снимая с плеча МП-40 Серёги.

— Встретим у ворот. Четверо — это немного.

— Верно, — поддержал Кузьма. — Из сарая в упор, и вся недолга.

— Подождите, — остановил я их. — Если постреляем — хутор сожгут. А старика с мальчишкой к стенке.

Таранов приподнялся на локте.

— В сарай. Все.

Бойцы один за другим ушли в сарай. Я остался снаружи — приказ приказом, но дверь у сарая одна, и если собака приведёт немцев прямо к ней, кто-то должен ударить им в спину.

Собака. Кузьма сказал — овчарка. Если она возьмёт след к сараю, стрельба начнётся раньше, чем нужно. Нужно что-то, что собьёт её с толку. Что-то живое.

Катька стояла у кола и жевала. Я отвязал верёвку и потянул козу к сгоревшему подворью. Ветер дул от двора к забору — собаке меня не учуять.

— Ты зачем козу берёшь? — высунулся из дверей Тяпушкин.

— Для компании.

Я лёг в крапиву у забора, перед щелью, через которую был виден весь двор. Рядом чернела дыра в прогоревшей доске, а за ней виднелся серый сруб общего колодца. Катька находящаяся сбоку обрывала крапиву.

Немцы вошли во двор без опаски. Каски, карабины на ремне, у старшего, унтер-офицера, на поясе висел планшет. Собака — крупная овчарка — шла впереди на поводке и водила носом по земле. Проводник еле за ней поспевал.

День был жаркий. Унтер снял каску, отстегнул планшет, положил и то, и другое на сруб колодца и потянул ведро. Пил он долго, запрокинув голову, и вода текла ему за воротник.

Планшет лежал в шаге от дыры в заборе.

«Гм, планшет тема интересная. Если там есть карта, то на ней очень вероятно изображены участки, где проходят облавы», — подумал я.

А собака тем временем стал рваться к сараю. Натянула поводок, заскулила и поволокла проводника к двери. Один из немцев снял с плеча карабин и пошёл следом. До двери ему оставалось шагов десять.

Я подтянул Катьку за верёвку, скинул петлю с её шеи и толкнул козу в пролом.

Катька проскочила под забором и выскочила во двор прямо под ноги старшему. Овчарка среагировала мгновенно: развернулась, поводок вырвался у проводника из рук, и псина с лаем кинулась через двор. Коза шарахнулась — к избе, к колодцу — и одним прыжком взлетела на дровяник. Немцы захохотали. Тот, что шёл к сараю, опустил карабин, и вновь согнулся в хохоте.

Я просунул руку в дыру, нащупал на срубе планшет и втащил его за забор.

Карта была подробная, местная — с хуторами и ручьями. Поверх топографии кто-то прошёлся синим и красным карандашом: прямоугольники участков с номерами рот, стрелки, даты. Реку и хутор я нашёл сразу. «27.6» стояло на участке, через который мы прошли утром. «28.6» — на участках восточнее, куда мы шли.

Я хотел было попробовать перерисовать всё в свою трофейную карту. Но понимал, что не успею. А потому стал запоминать.

На всё времени не хватало, и я сосредоточился на районах нашего будущего движения. Возле участков с завтрашней датой синим было выведено «04.00», и это я запомнил. Выше по реке, у изгиба, стояла пометка «Furt» — брод. Его тоже. Осовца на листе не было: он лежал где-то дальше, за краем.

Сложил карту по старым сгибам, той же стороной засунул под целлулоид и застегнул.

Сквозь щель было видно, как унтер повернулся от дровяника и пошёл обратно к колодцу.

Я просунул руку в дыру и толкнул планшет к срубу. Выдернул руку, когда унтер уже подходил.

Тот увидел, что карта лежит на земле, но не обратил на это внимание. Отряхнул планшет, пристегнул его к поясу, надел каску, и ткнул пальцем в дровяник:

— Die Ziege nehmen wir mit!

«Козу берём с собой», — перевёл я.

Катька стояла на дровах, расставив ноги, и смотрела на немцев сверху.

Прокоп Савельевич сообразил быстрее, чем я успел испугаться за четырёхногую спасительницу. Он окликнул немца, шагнул к курам, которые жались у стены избы, и поймал одну за ноги. Курица забилась и заголосила на всю округу. Дед сунул её унтеру в руки.

— Козу не дам, пан. Внук её молоком живёт. Вот, курицу бери.

Немцы снова захохотали. Унтер повертел курицу, перехватил поудобнее и что-то сказал своим.

Потом замотал головой и показал на сарай.

«Всё-таки решили проверить. Значит, придётся их валить. — Я потянул к себе оружие и снял с предохранителя. Четверо в упор — это быстро, но громко. Да и старику нужно будет потом уходить».

Унтер обернулся к деду. Ткнул пальцем в сарай, потом в курицу в руках солдата, потом растопырил два пальца.

— А-а, — догадался Прокоп Савельевич. — Ещё курочку? Сейчас, пан, сейчас.

Дед шагнул к стене избы, где жались куры, нагнулся и выхватил вторую за ноги. Та заорала не хуже первой. Старик сунул её ближайшему солдату и коротко поклонился.

Больше не обращая внимания на старика, патруль вышел со двора на дорогу и направился вдоль леса. Прокоп Савельевич постоял у крыльца и зашёл в дом, а я смотрел в щель, пока последняя каска не скрылась за деревьями. Полежав ещё немного, на всякий случай, и убедившись, что они не возвращаются, поднялся и негромко свистнул.

Первым из сарая выбрался Тяпушкин, увидел у колодца козу, потом меня — и сказал:

— Для компании, значит. — Он покосился на животину и добавил. — Спасла она нас.

Ну что тут сказать? Он был прав. Катька действительно нас выручила. Но сейчас мне было не до этого. Я быстрым шагом вернулся в сарай, развернул карту прямо на земле у носилок и стал зарисовывать, вспоминая что, где и как.

Таранов повернул голову, а Зубров присел рядом на корточки и спросил:

— Ты чего делаешь?

— Это информация с немецкой карты, — пояснил я. — У унтера в планшете была. Участки облавы, по ротам. Сегодняшние мы прошли. Завтрашние — вот, восточнее. Начинают в четыре утра. И брод на реке, выше хутора.

— А как ты смог их карту-то прочитать? — удивлённо спросил лейтенант.

Я рассказал.

Стоящий рядом Тяпушкин крякнул:

— Ну, Ванечка опять фортель исполнил…

А вот Зуброву моя инициатива не понравилась. Он нахмурился и произнёс:

— Без приказа полез? Ты же нас всех опасности подверг.

— Приказа ждать некогда было, — пояснил я. — А что касается опасности, то она тут на каждом шагу. Вот я рискнул, и из-за этого мы в завтрашние опасности не попадём.

Зубров помолчал, подождал пока я закончу, провёл пальцем по карте и повернулся к носилкам.

— Товарищ политрук, если ваш боец ничего не напутал, то к четырём надо быть за этими квадратами. Придётся идти всю ночь.

— Значит… всю ночь, сынки, — согласился Таранов.

Скрипнула дверь сарая и внутрь вошёл Прокоп Савельевич. В руке у него был наполовину заполненный мешок. А в другой тряпица, в которой было что-то завернуто.

— Товарищи… Вот тут картошка и сало. Ещё есть хлеб и соль. Вам надо уходить. Эти за козой обязательно вернутся, а могут и с подводой прийти, тогда всё вычистят.

Мешок он поставил на землю, а тряпицу протянул мне отдельно.

Зубров кивнул:

— Вы правы. Мы уходим. Тем более, нам пора… Спасибо вам, что дали кров и сумели укрыть от врага. Признаться, когда они к дверям пошли, мы уж решили, что боя не избежать. И за продовольствие — отдельное спасибо!

Мешок принял Тяпушкин, взвалил на плечо и, кажется, впервые за день ни на что не пожаловался.

Мальчик стоял у двери и смотрел, как мы собираемся. Старик положил ему руку на плечо и придержал: то ли не хотел отпускать от себя, то ли берёг от нас.

— Прощайте, дедушка, и ты, Сашка, прощай, — сказал Тяпушкин, проходя мимо. — Мы ещё вернёмся. С победой.

Прокоп Савельевич кивнул, а Сашка поднял руку и помахал.

«Вернёмся, — подумал я. — Только не скоро, а через три долгих года. Но всё же обязательно вернёмся…»

Нужную нам тропу нашли ещё засветло. Она уходила от хутора вверх по берегу, а за ольшаником сворачивала к востоку, в густой подлесок. Егерь, как всегда, шёл первым, а остальные тянулись за ним гуськом.