Носилки несли посменно все, кроме Тяпушкина. Тот тащил картошку и другой провиант, став, по сути, нашим интендантом.

Луна не вышла. Под кронами стало так темно, что я различал только спину впереди идущего. Нога ныла, но на ходу боль превращалась в ровный фон — вполне терпимый, если, конечно, о нём не думать.

Шли молча, без привалов. Один раз где-то далеко за спиной прокатился и затих звук мотора — больше ничего. Через каждые полчаса Игнат Степанович останавливался, слушал лес и, если не было ничего подозрительного, шёл дальше, а мы за ним.

К полуночи, по моим прикидкам, участки, где должна была пройти облава, остались позади.

До начала прочёсывания оставалось ещё часа четыре, когда Дацкевич вывел нас к очередному оврагу с ручьём.

Овраг Дацкевич нашёл сам — глубокий, с пологими стенками и орешником по краям. На дне журчал ручей.

— Предлагаю здесь отдохнуть немного, — произнёс он. — Место хорошее.

— Согласен, — кивнул Зубров, посмотрел на Таранова, который то ли спал, то ли находился без сознания и произнёс: — Привал. Ефрейтор, расставь караул.

Бойцы повалились кто где стоял.

Маша опустилась у носилок, тронула Таранова за лоб и нахмурилась. Потом перешла к Сидоренко, размотала бинт на руке и долго рассматривала рану. Пётр шипел сквозь зубы, но руку не отдёргивал.

Абсолютно деморализованный Юдин спустился на самое дно оврага, лёг ничком и затих.

«Надо бы с ним поговорить. Что-то совсем он в себя ушёл, — подумал я. — Оно конечно понятно — страшно, тяжело, а впереди ждёт неизвестность. Но нельзя же так загоняться. Нужно надеяться на лучшее — так человек устроен. Без надежды и жить не захочется. Нельзя терять надежду никогда. Это опасно».

Решив поговорить позже, привалился к склону, вытянул больную ногу и закрыл глаза.

И тут же уснул — как вырубило…

Проснулся от того, что кто-то толкал меня в плечо. Глянул — Бабкин. Было ещё темно, но восток уже серел.

— Что случилось, — не понял я спросонья.

— Юдин ушёл.

— Как это⁈

Я сел и посмотрел на дно оврага, где вечером лежал упомянутый боец. Там было пусто.

— Вот, — произнёс Бабкин и протянул мне кусок листка, на обороте, криво и торопливо, было нацарапано:

«Конец нам. Ухожу. Простите кто может. Юдин»

— Это я там нашёл, — сказал красноармеец, кивая на овражек. — Камнем было придавлено. Камень вона, до сих пор там лежит.

Я встал, но прежде, чем идти, повернулся к мужику и спросил:

— Тебя ведь Матвей зовут?

— Да.

— Тогда скажи мне, Матвей, вот что: нафига ты меня-то разбудил, у нас ведь командиры теперь есть — им в первую очередь докладывать надо.

Тот замялся.

— Ну так это, — наконец произнёс он. — Ты ж нас ведёшь, и у нас всё решаешь. Вот я и подумал, что того… этого…

— Ясно, — вздохнул я и сказал: — пошли Зуброва будить. Ему всё расскажешь.

После того, как лейтенант был извещён, подошли к месту, где была найдена записка.

Осветил место трофейным фонариком, а потом предложил подключить к исследованию места Дацкевича.

Зубров поморщился, но я пояснил:

— Он егерь и следы в лесу не только обнаруживать может, но и читать.

И я оказался прав.

Как только Дацкевич осмотрел место и местность вокруг, он тут же показал направление, куда отправился Юдин.

Следы от его сапог шли вверх по склону и дальше, на запад — туда, откуда мы пришли — то есть, обратно к облавным участкам.

Стало всё предельно ясно.

И было принято решение срочно поднимать отряд и отсюда уходить.

Лейтенант подошёл к носилкам. Таранов лежал с открытыми глазами — видно, слышал всё.

— Товарищ политрук, Юдин ушёл ночью. К немцам. Он слышал про карту и про брод. Знает, куда мы направляемся. Здесь оставаться нельзя.

Таранов долго молчал, глядя в тёмное небо. Потом повернул голову и произнёс через силу:

— Веди, лейтенант.

Зубров кивнул и повернулся ко мне:

— Карту.

Я развернул планшет. Лейтенант встал рядом.

— Брод где?

Я показал — у изгиба реки, выше хутора.

— А другой переправы здесь нет… — задумчиво проговорил он. — Тогда и выхода у нас нет — идём к нему.

Собрались быстро, после чего сразу выдвинулись.

Через час забрезжил рассвет. Лес поредел, и впереди между стволами показался просёлок. Егерь, идущий в авангарде, присел.

Отряд тут же остановился, а я подбежал к нему.

— Что там?

Он беззвучно показал рукой вперёд.

Внизу, по дороге, разворачивалась и устраивалась на земле редкая цепь немецких солдат. Было очевидно, что они готовятся устроить засаду.

По моей перерисовки это место лежало в зазоре между участками — пустой квадрат без номера и без даты. Теперь получалось, что зазора больше не было: немцы его заткнули.

И до четырёх утра, если я не сбился, оставалось ещё с полчаса.

Мы отползли назад, и я доложил.

— Юдин? — спросил лейтенант.

— Больше некому, — пожал я плечами.

Зубров стиснул зубы. А стоящий рядом Кузьма не выдержал:

— Вот же тварюга какая, а!

Я снова развернул карту на коленях.

Наш ручей бежал как раз по стыку двух участков с сегодняшним числом: углы их сходились к реке, а между ними оставался зазор. К реке ручей выходил у изгиба, там, где я отметил брод.

Цепь, которую мы видели, стояла правее.

— Вот здесь, — я провёл пальцем по линии ручья. — Стык двух рот. Ручей идёт по нему до самой реки.

— Пролезем?

— Если будем спешить, а они останутся пока на месте.

Зубров глянул назад — на носилки с Тарановым, на Сидоренко с рукой на перевязи, на Терентия, который стоял, привалившись к стволу.

— Будем пробовать.

Дацкевич, не дожидаясь команды, спустился к ручью. Когда мы подошли, егерь уже стоял по щиколотку в воде. Дно было каменистое, а вода холодная и прозрачная.

Через полчаса вышли к склону, заросшему молодым ельником. Дацкевич остановился и показал.

Наверху, по гребню, двигалась ещё одна цепь — каски мелькали между ёлками. Между нами и гребнем было шагов двести и нас они пока не обнаружили.

Зубров тронул меня за плечо и прошептал:

— Сворачиваем к реке, быстро.

Стали спускаться, пригибаясь за ёлками. Носилки несли почти бегом. Ефрейтор шёл замыкающим и всё время оглядывался.

Мы уже почти дошли до реки, когда нас заметили.

Очередь ударила сверху — по стволам ёлок.

Смысла скрываться уже не было.

Зубров вскинул МП-40 и дал ответную очередь вверх по склону. Немцы огрызнулись, и вторая очередь легла ближе. Лейтенант дёрнулся, упал на колено и схватился за правое бедро. Он зажал рану ладонью, но кровь всё равно сочилась сквозь пальцы и темнела на галифе. Встать он не мог.

Увидев это, Тяпушкин сбросил с плеча мешок с картошкой — тот шлёпнулся в осоку, — подхватил Зуброва под мышки и, взвалив на спину, побежал вниз по ручью.

Группа уходила к реке. Я задержался за ёлкой и глянул на гребень. Немцы там перестраивались, разворачиваясь вдоль склона. Ещё немного, и они спустятся к ручью и настигнут медленно отходящий из-за носилок отряд. Надо было увести их от воды.

— Кузьма! Подсоби! — крикнул я и рванул вперёд.

Тот без пререканий побежал за мной.

Мы с ефрейтором забрали правее и полезли по склону наискосок, подальше от ручья. Я развернулся и дал по гребню длинную очередь — не для того, чтобы попасть, а чтобы нас услышали. Немецкая цепь залегла, а потом повернула в нашу сторону.

Кузьма залёг за старой поваленной елью и стал стрелять из винтовки. И довольно удачно у него это получилось. Как минимум один из фрицев как подкошенный упал на землю. Остальные залегли, а потом поползли к нам, обходя с флангов.

— Уходим! — сказал я, дав ещё одну очередь.

Мы скатились к ручью и побежали, что есть мочи. Немцы палили вслед, но деревья нас прикрыли.

Минуту спустя стрельба стихла. Погони за спиной слышно не было, вероятно немцы решали, что делать — преследовать или дальше прочёсывать склон.