Ручей расширился, берега сделались низкими и топкими. Впереди блеснула река.

Мы выскочили на отмель и остановились. Нашей группы здесь не было. Песок был изрезан свежими колеями, и они уходили прямо в воду. Становилось очевидным, что про этот брод немцы знали и ездили через него. Зато на мокрой кромке виднелись следы сапог, и вели они вдоль берега, выше по течению. Мы пошли по ним и вскоре вышли к перекату, где река ломалась на крупных камнях.

Отряд уже стоял у самой воды. Носилки с Тарановым опустили на камни, и политрук, кажется, не понимал, что происходит. Зубров сидел на валуне, стиснув зубы, а Маша, не тратя времени на слова, разрезала ему штанину и перетягивала бедро: бинт набухал бурым, но кровь останавливалась. Дацкевич срубил ножом молодую ольху и щупал ею дно.

— Через перекат, — сказал он. — Брод не годится.

Я глянул на реку. Камни торчали над водой, между ними бурлило. На вид — по пояс.

Дацкевич пошёл первым, нащупывая дно шестом, за ним Ковалёв с Гриньковичем. Далее все остальные. Носилки с Тарановым подняли на плечи четверо и вошли в воду, придерживаясь друг за друга; политрук лежал неподвижно, а вода доходила носильщикам до пояса. Течение давило, но камни держали и помогали не упасть.

Зуброва переправил Тяпушкин: лейтенант шёл сам, припадая на раненую ногу и держась за его плечо. Маша перешла вместе с Сидоренко, тот держал раненую руку над водой. Терентий перебрался следом, медленно, хватаясь за каждый камень. Полозов втащил его на берег за шиворот.

Оставались мы с Кузьмой.

Ефрейтор шагнул на камни, и чтобы не мочить ноги стал торопливо перескакивать с одного на другой. И всё шло хорошо. Но на середине перехода он ступил на мокрый валун, нога поехала, и он, взмахнув руками, упал. Я рванулся к нему, но Кузьма уже ушёл под воду. Течение подхватило его и потащило вниз, мимо камней, к омуту за перекатом.

Я сбросил ПП на плоский валун и прыгнул за ним.

Меня понесло по течению. Приходилось отталкиваться от камней руками и ногами, чтобы не разбить голову. Вскоре я попал в омут. Течение здесь было медленным, но дна под ногами не было.

Метрах в десяти впереди над водой взметнулась рука и пропала. Потом показалась голова с разинутым ртом, и Кузьму снова утянуло вниз.

Я уже давно вспомнил, что плавать он не умел. Поплыл к нему, загребая что было сил. На том месте, где он ушёл, ещё расходились круги.

Набрал воздуха и нырнул.

Под водой было мутно — ничего не разобрать. Руки шарили впереди и хватали пустоту. Воздух кончился, я вынырнул, глотнул и сразу нырнул снова.

Пальцы ткнулись в вязкий ил, из которого состояло тут дно. Кузьмы не было.

Вынырнул, вдохнул и ушёл под воду в третий раз, разрешив наугад поискать левее. Рука наткнулась на ткань.

«Гимнастёрка!» — понял я. Тут же ухватил её и потянул. Кузьма был тяжёлый — ботинки, подсумки, вещмешок за спиной, намокшая одежда — всё тянуло его ко дну.

Но медлить было нельзя. О том, чтобы всплыть, набрать воздуха и вновь нырнуть, даже не думал — тогда у утопающего просто не осталось шансов, которые исчезли бы вместе с до конца вышедшим из лёгких воздухом.

Изо всех сил рванул его двумя руками и оторвал от дна.

Потом перехватил подмышку и погрёб вверх, туда, где муть едва светлела.

Кузьма висел на мне тяжёлым грузом, и каждый гребок поднимал нас на какой-то мизер. В груди жгло, в ушах стучало, перед глазами плыли тёмные круги. Тело требовало вдоха, прямо здесь, прямо сейчас. Но я не поддавался панике и всё грёб, грёб и грёб.

И мы вынырнули.

Я с хрипом вздохнул и тут же закашлялся. После этого перехватил ефрейтора за воротник и вытянул его голову над водой. Глаза у Кузьмы были закрыты, он не дышал. До берега оставалось шагов пять, но сил уже не было: подъём со дна выжал из меня всё, а собственные ботинки тянули вниз.

— Шест! — заорал я. — Шест нам!

Дацкевич подбежавший к этому времени к омуту, не раздумывая, вошёл в воду по грудь и протянул деревяшку. Я вцепился в неё свободной рукой, и он вместе с Бабкиным потянул нас к берегу.

Тяпушкин с Гриньковичем подхватили ефрейтора и выволокли на песок.

— Маша! — крикнул я. — Откачивай его! Руки в стороны и к груди, потом дыши в рот!

— Э-э, как? — удивилась та.

И удивилась она неспроста. В это время такая методика была малоизвестна, либо неизвестна вовсе.

— Делай как говорю! И не спорь! — крикнул я.

Сил, чтобы вылезти самому и начать реанимацию, у меня попросту не было.

Маша уже была рядом с Кузьмой. Она разводила ему руки в стороны и сводила к груди, потом наклонялась, прижималась губами к его рту и выдыхала.

Руки, грудь, выдох. Руки, грудь, выдох. Лицо у Кузьмы оставалось серым и неподвижным.

— Правильно! Так и делай, — сказал я, глядя, как она снова и снова делает процедуру.

И это возымело эффект.

Кузьма дёрнулся. Грудь его судорожно вздыбилась, он захрипел.

— На бок его!

Дацкевич помог девушке, и они повернули чуть не утопшего.

К тому времени, когда меня вытащили на берег, Кузьма уже вовсю кашлял, выплёвывая из лёгких воду.

Маша отпустила его плечо, и только тогда я заметил, что у неё трясутся руки. Она села рядом на песок и закрыла лицо руками.

Чуть не утопший лежал на спине и смотрел в небо. Дышал тяжело, со свистом, но дышал. Я сидел рядом. Бабкин сходил на перекат и принёс мой МП-40. Винтовка ефрейтора осталась на дне омута.

Кузьма повернул голову и, найдя меня взглядом, прошептал:

— Спасибо, Ванька.

Я кивнул:

— Не только меня благодари, но и Машуню. Это она тебя откачала.

Тот повернулся к девушке и сказал:

— Спасибо, красавица, опять ты всех нас спасаешь.

Та кивнула, а потом произнесла ни на кого не глядя:

— Только мне очень стыдно…

— Ерунда, — сказал я. — Ты ж не целовалась прилюдно. А спасала жизнь! Тут не стыдится надо, а гордится.

— Вот именно! — согласился со мной Тяпушкин и спросил: — А это откуда? Ну, дышать в рот?

— Так первая медпомощь — конечно знаю.

— Неужели и этому в ОСОАВИАХИМе учили?

— Естественно! — не стал я разнообразить легенду, в которую уже, кажется, никто давно не верил.

Подошедший Зубров хмыкнул и негромко спросил:

— Ефрейтор, идти можешь? — Тот кивнул и тогда он произнёс всем: — Товарищи, подъём! Брод рядом. Рассиживаться нельзя.

Кузьма тяжело поднялся, едва отдышавшись, и Гринькович взял его под руку. Тяпушкин порылся в вещмешке. Вытащил оттуда трофейный «Вальтер» и протянул тому.

— Хоть что-то в руках.

Кузьма поблагодарил, и мы стали уходить глубже в камыши. За ними начинался низкий сырой лес. Мы углубились в него и остановились, только когда река осталась далеко позади. Мокрые галифе липли к ногам, в сапогах хлюпало. Преследования не было, это не могло не радовать.

Вероятно противник, отвлёкшись на нашу беготню с Кузьмой, всё же потерял след.

На привале Маша перевязала лейтенанту бедро как следует. Рана оказалась сквозная: пуля прошла навылет, кость не задела. Когда она закончила, тот попросил палку. Бабкин срезал ольховый сук и обстругал.

Зубров встал, опёрся на палку, сделал шаг и кивнул.

— Годится.

Потом заковылял к политруку. Таранов лежал на носилках с закрытыми глазами, лоб его блестел от пота.

— Товарищ политрук.

Тот не отреагировал, очевидно находясь без сознания.

Зубров выпрямился, оглядел нас и сказал:

— Идём на восток. Следующий привал сделаем, когда уйдём подальше и найдём укрытие.

Укрытие мы не нашли. Зато через полчаса вышли к дороге.

Просёлок шёл через лес. На нём, опрокинутый на бок, лежал грузовик, чуть дальше чернел другой, выгоревший до рамы, а за ним стояли две разбитые повозки. По обочине и в кювете лежали убитые немцы.

Обоз разбили давно — дня два-три назад, судя по запаху и по мухам. Вероятно, это была либо работа авиация или артиллерии, разбираться было некогда, да и незачем.

Дацкевич обошёл обоз и вернулся.