— Дальше чисто. На дороге никого.
Зубров кивнул.
С убитых сняли карабины и забрали патроны. Кузьма выбрал себе карабин взамен утопленной винтовки, а пистолет вернул Славе. Дацкевич, наконец, тоже решил сменить вооружение и обменял свою двустволку на всё тот же карабин.
В одного из убитых Тяпушкин обнаружил часы. Забрал их, а заодно стянул с пальца кольцо и сунул всё в карман.
— Мародёр! — тут же донеслось с носилок.
Откуда только взялись силы — Таранов приподнялся на локте. Глаза у него лихорадочно блестели.
— Положи. На место.
Слава замер с кольцом в пальцах. Посмотрел на политрука, потом на Зуброва. Лейтенант, нахмурившись, ничего не сказал. Тяпушкин нагнулся, положил кольцо убитому на грудь и отошёл.
Возникло напряжённое молчание. Нарушить его решил я.
Под удивлёнными взглядами подошёл и поднял кольцо.
— Безбашев… ты совсем приказов не слышишь? — прохрипел Таранов.
Отвечать я не стал. Отнёс кольцо к носилкам и положил его на плащ-палатку рядом с рукой политрука.
— Пусть ценности будут у вас, товарищ политрук. Кольцо — золото, а золото — деньги. Оставим немцам — подберут и наделают на них снарядов, потом нас же ими будут убивать. А потому предлагаю, всё ценное с убитых впредь забирать, чтобы врагу не досталось. А как вернёмся к своим, то сразу сдадим. И пусть это золото служит нам, а не гитлеровцам.
Таранов посмотрел на кольцо, потом на меня. Помолчал.
— По описи, значит…
— Точно так…
Политрук перевёл взгляд на Зуброва, а потом закрыл глаза. Кольцо осталось лежать.
Лейтенант перевёл взгляд на Тяпушкина и сказал:
— Раз ты взялся за ценности, значит и будешь у нас трофейной командой. Приказываю, всё что найдёшь, собираешь себе в мешок и записываешь в тетрадь.
— В какую тетрадь? — не понял Слава.
— В ту, которую найдёшь! — Хмыкнул Зубров и предупредил: — Учти, что всё это будет не твоё, а государственное! А потому себе ничего не брать, если ты, конечно, не хочешь, чтобы тебя за мародёрство под суд отдали.
Тяпушкин задумался, а потом махнул рукой и убрал кольцо в вещмешок.
— Как найдём тетрадь, запишу. А пока пусть так полежит.
Запряжённую двуколку нашли чуть дальше, в кустах. Гнедая лошадь, видимо, понесла от взрывов, утащила её с дороги и там запуталась в упряжи. За эти дни она обглодала всё, до чего могла дотянуться, и так исхудала, что проступили рёбра.
Дацкевич налил ей воды в немецкую каску, дал напиться, распутал упряжь и высвободил лошадь из постромок.
Увидев новый вид транспорта, решили принять его в наш отряд. Таранова аккуратно переложили с носилок на двуколку. Маша подложила ему под голову свёрнутую плащ-палатку, набитую травой, смочила из фляги бинт и положила ему на лоб.
Терентий сел на край и обхватил себя руками. Его трясло. Я решил было, что от холода: все мы после реки были мокрые. Но день стоял тёплый, а у остальных одежда уже подсыхала.
— Терентий, что с тобой?
— Не знаю. Что-то колотит, — ответил он и отвернулся.
Я коснулся его лба. Лоб горел, как у политрука.
Тронуться мы не успели. Дацкевич вдруг указал на юг, на поворот дороги.
— Там кто-то идёт.
Я прислушался и услышал людей, говорящих на немецком. Пока далеко, но с каждой секундой всё ближе.
Уходить было поздно. С двуколкой и ранеными в лес мы бы не ушли: немцы увидели бы свежие следы у обоза и пошли по ним. Оставалось одно — принять бой.
Зубров глянул на ефрейтора, который всё ещё не совсем пришёл в себя, потом на меня и кивнул:
— Расставляй.
Пришлось покомандовать. Двуколку с Тарановым, Терентием и Сидоренко Гринькович с Кузьмой увели за сосны. Маша пошла с ними.
Дорога здесь шла с юга, от поворота, и тянулась мимо разбитого обоза. Значит, немцы появятся оттуда, из-за поворота, и пойдут прямо на нас. Надо было расставить людей так, чтобы взять дорогу в клещи.
Зубров лёг в кювет у опрокинутого грузовика — стоять он всё равно не мог. Тяпушкин залёг рядом с ним, за кабиной. Ковалёв — на другой стороне дороги, за кюветом, чтобы бить немцам в лоб, если они сунутся вперёд. Бабкин, Полозов и Семён Романович — за сгоревшей машиной, чуть дальше по дороге: они прикроют нас, если немцы попробуют обойти слева. Дацкевич присел за деревом на самом краю, справа, замыкая фланг, — оттуда ему было видно и поворот, и подводу, и он мог ударить в упор, если кто-то бросится в сторону.
Я же лёг за колесо разбитой повозки — отсюда мне были видны и Зубров, и Ковалёв, и Дацкевич, и вся дорога до поворота.
Не прошло и пары минут, как из-за поворота показались семеро немцев. Впереди шёл широкоплечий фельдфебель с подсумком на животе. За ними тащилась подвода с бочками и мешками. Судя по всему — это были фуражиры.
Шли они без опаски. Фельдфебель, увидев разбитый обоз, замедлил шаг, оглянулся на своих, а потом махнул рукой: вперёд. Подвода двинулась следом.
Я подождал, пока они приблизятся шагов до тридцати, и нажал на спуск. МП-40 дёрнулся в руках, и фельдфебель повалился лицом в пыль. Слева ударили Зубров с Тяпушкиным, справа Ковалёв, из-за сгоревшей машины — остальные. Ездовой спрыгнул с подводы и бросился к канаве, но Дацкевич уложил его из своего нового оружия.
Магазин опустел — там и было-то на одну очередь. Я вытащил пистолет, но стрелять было уже не в кого.
Стало тихо. Только лошадь у подводы мотала головой и всхрапывала.
Я поднялся первым и не спеша обошёл убитых, потому что раненых не было. Не ушёл никто.
Собрали патроны и гранаты, с подводы стащили мешок с хлебом и копчёную колбасу. Под мешками лежала кожаная сумка с бумагами.
Ковалёв набил подсумок и похлопал по нему.
— Теперь хоть патронов вдоволь.
У него да, а вот у меня были с патронами проблемы. МП-40, как я не экономил, но жрал их в «промышленных» количествах, а так как оружие это было редкое для первых дней войны, то и пополнить боезапас я не мог.
Но выбрасывать его мне было жалко.
«Воевать мне тут ещё не один день, может и найдутся патроны», — подумал я, закидывая его через плечо.
Подобрал карабин, взял патронов и, вздохнув негромко произнёс:
— Винтовка — это конечно хорошо, но очередями она стрелять не умеет.
Разобравшись с трофеями, вспомнил про сумку и отнёс её Полозову: по-немецки он читал лучше всех, а мне сейчас с этим заморачиваться было некогда. Полозов присел у обочины и стал разбирать, бубня себе под нос:
— Накладные… какие-то списки… А вот это карта с пометками…
Зубров подковылял к нам, посмотрел на бумаги в руках бойца и сказал:
— Потом дочитаешь. Выстрелы далеко были слышны. Надо уходить.
Тот кивнул и, убирая документы, произнёс:
— Продовольствие везли в Мохово. Для полевого лазарета. Feldlazarett.
Я тут же развернул свою карту и сразу нашёл нужное название.
— Вот здесь.
— Далеко? — спросил Зубров.
— Километра три.
— Я знаю, где это, — сказал Дацкевич, заглянув через плечо. — Был там полгода назад. А мы, по всей видимости, — он показал пальцем, — вот тут.
Пока мы разговаривали, двуколку вывели из-за сосен. Маша шла рядом.
— У товарища политрука бред. Он почти не приходит в сознание, — сказала она. — Жар усиливается.
Я подошёл. Таранов лежал с закрытыми глазами, землисто-серый, и что-то бормотал. Я перевёл взгляд вначале на рядом сидевшего Терентия, которого заметно трясло. А потом на чуть поодаль сидевшего на земле Сидоренко. Тот придерживал раненую руку здоровой, но выглядел почти так же плохо, как и политрук.
«Лазарет, — подумал я. — А ведь лазарет это не просто слово, а место, где могут быть — и скорее всего есть — лекарства, бинты и тому подобное. И всё это нам очень бы пригодилось. Но есть проблема — лазарет наверняка охраняется».
Я обернулся. Зубров смотрел на меня — видно, думал о том же.
Постояв пару секунд в задумчивости, он оперся на палку, оглядел отряд и сказал:
— Выбирать нам не из чего. Нужны лекарства. А значит идём на Мохово. Дацкевич, и ты — безбашенный, ведите!
