«Не закончится, — подумал я. — Ни к осени, ни через год. Только ему это знать незачем».

— Закончится, Терентий. Конечно, закончится. Только до этого нам ещё дожить надо.

— Да… дожить, — повторил он. — Думаю доживё…

На следующей кочке у него начался кашель. Он закашлялся в локоть, чтобы не шуметь на всё болото, и согнулся пополам. Шест у него поехал в сторону, Терентий потянулся за ним, нога соскользнула вбок, и он провалился в окно — место между кочками, где поверх трясины стоит чистая вода, без единой травинки. Дна там очевидно не было, и он сразу же ушёл по шею.

Кузьма был ближе всех. Он обернулся и крикнул:

— Терентий! Не дёргайся! Ложись на спину!

Но парень от страха забыл всё, что ему говорили. Он забился, стал хвататься руками за кочку, пытаясь вылезти, и с каждым рывком резко уходил всё глубже и глубже.

Кузьма лёг и протянул ему шест, но Терентий его даже не увидел.

Я скинул на ближнюю кочку вещмешок с карабином и, проверяя путь длинной жердью, перебрался к окну так быстро, как мог. Но вода над Терентием уже сомкнулась.

Я бросил жердь поперёк окна, концами на две кочки, лёг на неё животом и крикнул:

— Кузьма! Держи меня за ноги!

Тот шагнул ко мне и вцепился в сапоги. Жердь подо мной просела в трясину.

Я шарил руками, чуть ли не по пояс, погружаясь в воду, но Терентия там не было.

Вскоре я понял что большое сделать ничего не могу и Кузьма вытащил меня к себе. Вещмешок, который я успел скинуть, оказался на месте — возле кочки, а вот карабина не было. Пока меня тащили назад, он, вероятно, съехал в это проклятое окно.

Теперь я остался почти безоружным — ни карабина, ни пистолета-пулемёта. Остались только пистолет за ремнём и нож.

Поднял глаза и посмотрел на стоящего невдалеке Зуброва. Тот скорее всего всё видел, а потому ничего объяснять было не нужно.

Я поднялся, поправил, надел вещмешок и сказал:

— Товарищ лейтенант, на привале нужно будет на карте место отметить, где погиб Терентий.

— Обязательно отметим, — негромко сказал командир, вздохнул и добавил: — Вечная память нашему боевому товарищу. Мы его не забудем. Но нам нужно идти.

Почти сразу по цепочке передали приказ командира: «Смотреть под ноги. Идти след в след. Ни вправо, ни влево не ступать. Помогайте тому, кто рядом».

Кузьма подал мне шест и я пошёл за ним.

Терентия было жалко. Нормальный был парень. Болел всю дорогу, но ни разу не пожаловался, не отстал и всегда был готов помочь, даже несмотря на болезнь. Жалко!

Шли молча.

Примерно через час вышли к берёзам, которые я видел с коряги.

Под ногами перестало хлюпать, и это стало буквально счастьем для всех нас.

Островок был небольшой и сухой. Зубров объявил привал, и люди опустились на колени там, где стояли. Туман к этому времени начал редеть. Гусева и рыжего командир отправил на дальний конец островка — в дозор.

Я сел с другого краю. Рядом присел Ветлугин и стал отмахиваться от комаров берёзовой веткой.

— Тяпушкин мне по дороге рассказал, как вы реку переходили. Про мост. Про сарай. — Он помолчал. — Это правда?

— Что именно? — якобы не понял я, хотя сразу сообразил что того интересует. И не ошибся в своём предположении.

— То что ты много немцев в одиночку перебил, — уточнил визави. — Это правда?

— Нет. Не я перебил. А все мы перебили — в том числе и погибший Терентий.

— Но Слава говорит…

— Ха! Кого ты слушаешь? Это ж Тяпушкин. Тот приврёт — недорого возьмёт. Будто бы ты не знаешь…

Ветлугин кивнул, встал, хлопнул меня по плечу и направился к Зуброву.

«Походу дела о моих подвигах пошёл спрашивать», — зевнул я, лёг на траву и посмотрел на разговорчивого Вячеслава.

А тот, как ни в чём не бывало, что называется — пользуясь случаем, стащил с ноги мокрую портянку, обмотал ступню мхом и берестой с упавшей берёзы, а сверху завязал полосой, оторванной от нательной рубахи.

Встал, притопнул, проверяя, держится ли и хмыкнул:

— Вроде — ничего…

— Угу… Болотный сапог, — оценил самопал неподалёку сидящий Бабкин. — Фасон «подручный». Носи, Слава, не снашивай.

Я закрыл глаза. Нужно было хоть немного отдохнуть.

Не заснуть, а просто полежать и отстраниться от всего, что происходит вокруг.

Но в данных условиях сделать это было довольно трудно. Во-первых, кто-то постоянно, то подкашливал, то кряхтел. Во-вторых, кто-то разговаривал и стонал. А в-третьих, приближающийся гул, тоже мешал погрузиться в дремоту…

«Гул?» — насторожился я. — «Что за гул?»

Выпь ухает и замолкает, а этот звук не замолкал и более того, он становился с каждой секундой всё громче и громче.

— Самолёт! Прячьтесь под деревья и не двигайтесь! — как только осознал что это, тут же крикнул я.

Народ был уже давно — учёный и быстро рассредоточился.

Не прошло и полминуты, как со стороны леса на западе вылетел небольшой, с крылом над кабиной, самолёт.

«Ближний разведчик „Хеншель“, сто двадцать шестой, — отметил я. — Впереди лётчик, сзади наблюдатель с фотоаппаратом и пулемётом. Летает медленно, зато всё видит».

Рядом со мной лежал Клишевский со своей рацией. На облезлом углу корпуса блестело солнце, а такой блеск сверху видно хорошо. Яков это заметил, перевернулся и закрыл рацию собой.

Самолёт прошёл над островком и ушёл на восток. Гул затих, но вскоре стал снова расти: самолёт развернулся над дальним краем болота и пошёл назад, причём шёл на этот раз несколько ниже, чем в первый. Настолько, что мы смогли рассмотреть даже кресты на крыльях.

«Хеншель» прошёл над нами и улетел туда, откуда прилетел.

Подниматься мы стали, только когда гул совсем затих. Кто-то выругался сквозь зубы, подозревая, что нас могли заметить.

Меня тоже посетила подобная мысль.

«Тот разведчик, что несколькими днями ранее кружил над ельником, скорее всего нас не обнаружил. Но там были елки, и мы прятались под их хвоей, — размышлял я. — А тут — непонятно. По идее не должен был ничего увидеть, у деревьев ведь тоже листва есть. Но с другой стороны, а для чего он тогда снижался и пролетел точно там же, где и в первый раз? Уж не для того ли чтобы рассмотреть подробнее нашу стоянку, после чего передать эти координаты своим?»

Мысли были тревожными, но людям отдохнуть всё равно было нужно — все вымотались. И отдых продолжался.

Краем глаза заметил, как егерь поднялся, взял шест и пошёл через островок к дальнему концу.

Я поднялся и догнал его.

— Ты куда, Игнат Степанович?

— Посмотрю, что там дальше. Так правильно будет, чтобы людей не гонять зря. Да и лейтенанту доложить можно будет конкретнее.

— Тогда я с тобой, — сказал я и, следуя за ним, спросил: — А что там ты увидеть-то хочешь? Тропа себе и тропа… Она ж сама нас сюда вывела.

Дацкевич ответил не сразу.

— Не узнаю я тут ничего, Ваня. Давно, конечно, я тут не был, но этого места я не помню. По-моему, не туда мы забрели.

Мы прошли через весь островок, мимо Гусева с рыжим. Берёзы кончились. За ними стоял высокий тростник, а что за ним, видно из-за тумана не было.

Дацкевич шагнул вперёд и ткнул шестом. Тот до конца ушёл в воду. Земли под тростником не оказалось: только сплавина, ковёр из мха и корней, который лежит прямо на воде.

Егерь попробовал левее, потом правее. Везде было одно и то же: дна под шестом не было.

Дацкевич отступил назад, на твёрдую землю, чуть помолчал, а потом повернулся ко мне и сказал:

— Всё, Ваня. Здесь тропа кончается. Дальше, видать, не пройдём. Надо разворачиваться и возвращаться.

Я в задумчивости почесал затылок и сказал:

— Погоди, Игнат Степанович. Утка за тростником крякала. Значит, там открытая вода. А за водой, глядишь, и берег. Может пройдём, посмотрим?

— Провалимся, — ответил егерь.

— А ползком?

Он подумал и кивнул:

— Давай попробуем.

Сразу за кромкой островка земля кончилась. Под тростником лежала сплавина, ковёр из корней и мха поверх воды.