«Как весенний лёд, — отметил я. — Тонкий, но держит».
Сплавина под животом ходила, как матрас на воде. Мы толкали перед собой длинные жерди держа их поперёк, чтобы в случае если корни под ним разойдутся и мы провалимся, было за что ухватиться.
Я полз за егерем, и когда тот неожиданно замер ткнулся лбом ему в подошву.
Дальше ползти было опасно, наплыв стал очень тонким и тростника почти не было. И такой непрочный ковёр с прогалами был метров на сто, за ним была полоска воды, а далее метров через триста берег на котором виднелся лес.
Дацкевич опустил жердь в воду стоймя и стал толкать вниз, перебирая руками. Она, как и ранее ушла вниз, а до дна так и не достала.
«По идее, кто умеет плавать, тот до берега возможно, при определённом везении и сможет доплыть, — подумал я и тут же добавил: — Но раненым будет очень тяжело или даже вообще невозможно преодолеть такую воду. Да и плавать у нас умели не все: это выяснилось ещё у моста, когда решали, как переправляться через Шумилку».
— Ты, Ваня, на эту воду не гляди, как на пруд, — словно прочитав мои мысли, сказал Дацкевич. — Это только сверху кажется что вода, а под ней трясина да коряги. Такая плывущего за ноги прихватит и пиши пропало.
— Может плот какой сделать? — стал размышлять я вслух.
— А как мы его к озерцу-то подтащим? Не сможем, тут уже ковёр совсем тонкий и не держит. До воды не доберёмся, — ответил напарник. — Давай возвращаться.
Он медленно, по кругу, развернулся на месте, чтобы не продавить корни, и пополз назад.
Пока ползли, из головы у меня не шли раненые. У Пети рука воспалилась ещё до Мохово, у лейтенанта пробито бедро, и всё это с утра мокло в болотной жиже. Если бродить здесь не один день, раны загноятся. Выходить надо было как можно быстрее, к чистой воде, чтобы хотя бы их промыть.
Увидев нас Зубров, вероятно, по лицам, похоже, понял всё раньше, чем мы успели подойти к нему.
— Ну? — спросил он.
Говорить начал Дацкевич.
— Дальше вода, товарищ лейтенант. Через болото не пройдём. И переправиться у нас там не получится. Опасно. Болото тут непроходимое. Надо назад возвратиться и пробовать идти по лесу.
Зубров повернулся ко мне.
— Иван, а вы что скажете?
— Полностью согласен с Игнатом Степановичем. Добраться до чистой воды невозможно.
— Вот и ладно, — негромко подал голос Кузьма. — А то я на перекате уже наплавался.
Сказал он это с усмешкой, но рука у него сама собой потянулась к горлу.
— А если по краю? Где кочки держат, — сказал Гусев. — Обойти воду вдоль кромки и уже после этого попробовать воду форсировать? Или вообще, может там, брод найдём?
— В болоте? — покачал я головой. — Не бывает в таких местах брода.
Гринькович повернул голову и посмотрел вокруг.
— Пересидеть бы до сумерек. Туман сошёл и видимость хорошая, — сказал он. — Сейчас нас за версту видать будет.
— Сумерки нынче короткие, — ответил Дацкевич. — А в темноте по болоту ходить — самому себе могилу искать. Много не пройдём.
— Хорошо, возвращаемся, — кивнул Зубров и спросил: — Где повернём?
— У кочкарника, товарищ лейтенант, — предложил я, посмотрев на егеря.
Тот кивнул:
— Да. Там под ногами держало. Может, и в сторону держать будет.
Лейтенант упёр палку в землю и, морщась, поднялся.
— Возвращаемся. Дацкевич первым, за ним Безбашев и Бабкин. Как к краю подойдём, смотреть вам. Ярыгин, замыкаешь.
Солнце стояло высоко и пекло всё сильнее. Воду во флягах берегли: пили по глотку. Дацкевич щупал шестом даже те кочки, по которым мы уже прошли. Где-то позади ругался Слава: обмотка из мха и бересты то и дело сползала у него с пятки.
Окно, где утонул Терентий, прошли через час с небольшим. Вода там стояла гладкая, без единой травинки — такая же, как на пути туда. Цепочка на миг сбилась с шага и дальше пошла ещё тише.
На развилке, на твёрдом пятачке у старой коряги, Зубров велел передохнуть. Дацкевич отдыхать не стал. Он вернулся на несколько кочек по правой гриве, выдернул вешки одну за другой и стал втыкать их в мох слева от пятачка, там, где его шест в прошлый раз ушёл в воду целиком.
— Немцев-то тут нет, Игнат Степанович, — сказал Тяпушкин, поправляя свой «болотный сапог». — Если и ждут, то на берегу. В болото они не полезут.
— На всякий случай, — ответил егерь и воткнул последнюю.
Теперь полоска вешек от самого края болота вела прямо в пустоту.
Вскоре тронулись, и Дацкевич взял влево. Каждую кочку он теперь проверял подолгу, наваливаясь всем весом на шест. Один раз попробовал забрать ещё левее, но там мох проседал, и пришлось держаться ближе к старой тропе.
Когда до края болота осталось недалеко, Зубров передал по цепочке идти пригнувшись.
Потом кочки кончились, и мы снова вошли в тростник. Вода стояла по колено, но шест под ней упирался уже не в торф, а в песок. Было очевидно, что до берега недалеко.
Тут, из-за тростника, донёсся громкий чих. Кто-то засмеялся, а потом чей-то голос рявкнул:
— Ruhe!
«Тихо!» — перевёл я про себя.
— Немцы, — прошёл шёпот по цепочке.
Дацкевич замер с шестом в руке. Я показал ему ладонью: стой здесь, — и пошёл назад, к лейтенанту.
— Товарищ лейтенант, на берегу немцы.
— Посмотреть сможете? — сказал тот, дав команду людям присесть.
— Не вопрос, — кивнул я и, позвав Бабкина, пошёл вперёд.
К кромке тростника мы пробирались на четвереньках, по локоть в воде. Там легли и раздвинули стебли.
Берег оказался ближе, чем я думал. От воды он поднимался сухой грядой с берёзами. По всей длине этой гряды, в кустах, лежали немцы. С болота их было не видно — разглядеть можно было только вот так, сквозь стебли, с самого края. Ждали они, похоже, давно и успели расслабиться: одни дремали, подложив под голову каску, другие негромко переговаривались, изредка поглядывали на тростник. Пересчитывать я их не стал: на глаз человек тридцать, вряд ли сильно больше.
Но и такое количество противников, было для нас — мягко говоря, но грубо выражаясь — дофига.
Слева, у самой воды, в ивняке за бревном лежали двое при пулемёте. Правее гряда поднималась пригорком, и там был второй пулемёт. Возле него, за кустом, стоял немец с биноклем и медленно вёл им по одной и той же полосе болота в стороне от нас — там, где на берег выходили наши старые вешки.
Туда же смотрели и остальные. И я мысленно вздрогнул, представляя, что бы было, если б мы вышли не в стороне, а возвращались бы прежней тропой.
Бабкин тронул меня локтем и показал на левый край. Там, на бугре под берёзой у самой воды, отдельно от всех устроился немец с винтовкой. Лежал он вытянувшись, щекой к прикладу, и ни разу не шевельнулся.
— У него на винтовке, вроде бы, труба приделана, — прошептал Матвей.
«Снайпер», — понял я, и мы попятились назад, в тростник.
— Товарищ лейтенант, на берегу засада. Человек тридцать, два пулемёта. И снайпер: у одного на винтовке труба приделана. Ждут нас у вешек, — по возвращении доложил я Зуброву.
Тот внимательно выслушал и посмотрел на тростник, за которым лежал берег, вероятно, прикидывая в уме дальнейшие шаги.
Я тоже прикидывал, хотя прикидывать, откровенно говоря, было почти нечего — не было у нас особо много вариантов. Влево не проберёшься — кочки не держат. Назад, на островок, возвращаться, смысла нет — там тупик. А стоять здесь, в тростнике, под самым носом у засады, долго не выйдет — рано или поздно кто-нибудь из нас себя обнаружит и тогда нам будет несдобровать.
«Их и больше и оружие у них лучше — одни пулемёты чего стоят», — подумал я, а вслух произнёс: — Товарищ лейтенант, они нас здесь не ждут. Сосредоточили своё внимание на наших вешках. Второго такого случая не будет.
— В лоб на тридцать стволов? — Зубров покачал головой. — Всех положат.
— В лоб не надо. Давайте я зайду им слева. Попробую застать их врасплох. Как граната рванёт, бейте по ним из тростника. Они на вас развернутся, а я им сбоку ударю.
